Должно быть, вы ещё помните о розыгрыше книги "Линкольн в бардо" Джорджа Сондерса, приуроченного к сотому подписчику на канале. Счастливчиком конкурса стала Макела Валежнич, которая оказалась вдумчивым читателем, и любезно написала свое мнение о букеровском романе Сондерса.

Рецензия от Макелы Валежнич.

1. «Экспериментальная форма», «многоголосье призраков – нужно привыкнуть», «прочитайте пятьдесят страниц и только тогда станет понятно, что к чему»... эта тема с формой романа постоянно педалировалась в разной степени во всех отзывах, во всех рецензиях, отчего к чтению приступаешь уже несколько напряженным («вдруг не пойму», «вдруг запутаюсь»). Конечно, мой опыт субъективен, и то, что я скажу, относится только ко мне, это всегда нужно иметь в виду...

Читать, впитывать этот текст («скользком»), обещавший оказаться шахтерски тяжелым, было настолько легко, что я не сразу поверила, что так будет и дальше. Не нужно ждать ни когда голоса призраков зазвучат ровным хором, ни «продираться» первые пятидесят страниц: текст задышал с первой строчки, а для того чтобы не потеряться в толпе мертвых оказалось достаточно обычного уровня внимательности. Какофония мнимая: из всего множества персонажей вполне выделяются отдельные голоса.

2. Никакое это не бардо. Не бардо тибетского буддизма. Слишком телесное, чувственное, ощутимое, представимое, как мясистый монстр из фильма ужасов. Слишком живое мертвое. «Бардо» здесь – заимствованное, дополненное и измененное. Бардо Сондерса. Лукавое бардо.

3. Каждый приводит в бардо самого себя, боль (в самом широком смысле этого слова), вокруг которой было построено существование, страх исчезания. Модуль собственной жизни в заплечном мешке, где «части тел мертвых птиц, прутики, камушки и комочки, каждую я проверяю на зуб, чтобы убедиться, что они все еще настоящие». Всё это истлевающее и уже истлевшее прошлое, подгнившие останки памяти, составляющие человеческую личность, которые кладбищенские герои никак не могут отпустить в обмен на небытие. Именно этим сондеровские персонажи мало чем отличаются от тех, кто про них читает.
От этой любви к жизни и жажды по ней сердце заходится, а таять начинает, когда в тексте появляются отголоски «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф. Сравните: «Взгляды прохожих, качание, шорох, шелест; грохот, клекот, рев автобусов и машин; шарканье ходячих реклам; духовой оркестр, стон шарманки и поверх всего странно тоненький взвизг аэроплана, – вот что она так любит: жизнь; Лондон; вот эту секунду июня» (В. В.) и «Хотя то, что было связано с мирской жизнью, все еще крепко держало меня. Например, стайка детей, бредущих под задувающими сбоку декабрьскими порывами ветра; приветливые вспышки спички под уличным фонарным столбом, покосившимся от удара; посещаемые птицами замершие часы в их высокой башне; холодная вода из жестяного кувшина; прикосновение полотенца к коже, мокрой после июньского дождя» (Д. С.).

4. За кажущейся сложностью текста обнаруживаются узнываемые смыслы. Возможно, отчасти сам способ выражения, выбранный Содерсом, предполагает отсутствие новизны, и само по себе это не хорошо и не плохо, но мне как читателю все время хочется нового откровения. Сондерсу хорошо удалось изобразить три вещи: горе утраты, тоску по жизни, страх исчезания – остального, если оно есть, я не разглядела. Этих трех оказалось достаточно, чтобы с теплом отнестить к книге, но, к сожалению, недостаточно, чтобы она полностью меня обезоружила.