”Но однажды вечером нас обоих вновь охватило безумие. Мы отправились в маленький сан-францисский ночной клуб на Слима Гэйларда. Слим Гэйлард — высокий тощий негр с большими печальными глазами. Во Фриско целые толпы молодых полуинтеллектуалов благоговейно внимали тому, как он играет на рояле, гитаре и бонгах.

Разогревшись, он снимает верхнюю рубаху, потом нижнюю и разгуливается по-настоящему. Он делает и говорит все, что в голову взбредет. Запоет, например, «Бетономешалку», а потом вдруг замедлит ритм и грустно склонится над своими бонгами, едва заметно постукивая по их шкуре кончиками пальцев, и все наклоняются вперед и слушают затаив дыхание; кажется, что длится это не больше минуты, а он все играет и играет, целый час, производя кончиками ногтей едва уловимый шумок, все тише и тише, пока шумок этот не перестанет долетать до слуха публики и в распахнутую дверь не ворвутся уличные звуки. Тогда он неторопливо встает, берет микрофон и произносит очень медленно: «Великолепно-руни... прекрасно-руни... привет-оруни.. бурбон-оруни... все-оруни... как там у ребят в первом ряду успехи с их девушками-ру-ни?.. оруни... руни... орунируни... » Так продолжается минут пятнадцать, голос его становится тише, и вот уже ничего не слышно. Его огромные печальные глаза оглядывают публику.

Дин стоит в толпе и твердит: «Господи! Да!» — и сводит в молитве ладони, и потеет.

— Сал, Слим знает, что такое время, он понимает время.

Слим садится за рояль и берет две ноты, две «до», потом еще две, потом одну, потом две, и вдруг замечтавшийся дюжий контрабасист приходит в себя, осознает, что Слим играет «До-джем блюз», ударяет своим огромным указательным пальцем по струнам, и вступает мощный, оглушительный ритм, и все начинают раскачиваться, Слим выглядит не менее печальным, чем обычно, они полчаса играют джаз, а потом Слим не на шутку сходит с ума, хватает бонги и выдает потрясающие быстрые кубинские ритмы, и выкрикивает что-то нечленораздельное по-испански, по-арабски, на перуанском диалекте и на египетском, на всех известных ему языках — а языков он знает великое множество.

Наконец отделение окончено; каждое отделение длится два часа. Слим Гэйлард отходит к столбу и стоит там, грустно глядя поверх голов, а люди подступают к нему поближе, желая поговорить. В руке у него появляется стакан бурбона. «Бурбон-оруни... спасибо-вау-ти... » Никому не ведомо, где витает сейчас Слим Гэйлард.

Дину как-то приснилось, что он рожает ребенка — лежит на травке у калифорнийской больницы, а живот у него непристойно раздут. Под деревом, в компании цветных, сидел Слим Гэйлард. Дин в отчаянии обратил на него свой материнский взор. Слим сказал: «Опять ты-ору-ни!» Вот и сейчас Дин приблизился к нему, приблизился к своему Богу; он был убежден, что Слим — Бог”

Джек Керуак ”В Дороге”

Прежде чем разделаться с 1940, слушаем кошерную песню Гэйларда о его кулинарных пристрастиях.

#Y1940 #slimgaillard