Про Strange Fruit Билли Холидей можно написать столько, что хоть отдельный блог заводи. Главная песня ХХ века по версии журнала Time к сожалению и спустя 80 лет не потеряла своей актуальности, но я всё-таки останусь верен выбранному для этого канала углу обзора, и попытаюсь взглянуть на неё с точки зрения современника.

С самого момента своего зарождения джаз касался тем, лежащих далеко за гранью того, что считалось допустимым в других ветвях популярной культуры. Наркотики, секс, однополые отношения – в явной ли, в завуалированной ли форме, но все эти табуированные вопросы нередко поднимались в текстах песен. Тем удивительнее, что на фоне регулярно появляющихся манифестов личной свободы в раннем джазе не нашлось места ни одной песне о главной опухоли в организме американского общества – расовой дискриминации. Из всех видов искусства именно джаз в наибольшей степени страдал от проблемы, и всё же ни у кого из музыкантов раннего джаза за первые 20 лет существования индустрии не хватило духу на откровенное творческое высказывание по теме. Напротив, даже когда казалось, что расовые барьеры вот-вот прогнутся под натиском прогрессивных идей, многие – от Хендерсона до Армстронга – продолжали записывать уничижительные для собственной расы композиции.

И вот посреди этой атмосферы бессилия, конформизма и невмешательства в один прекрасный вечер на сцену только отрывшегося Cafe Society выходит Билли Холидей. Билли – ещё не звезда национального масштаба, но уже вполне сформировавшийся талант, признанный и коллегами, и слушателями. Буквально всё, что в итоге привело её на эту сцену, досталось ей потом и кровью. Потом, кровью и слезами. Ей точно есть, что терять. Одновременно где-то в получасе езды, в Savoy Ballroom, другая чёрная певица постепенно становится любимицей Америки, распевая нарочито безобидные песенки про жёлтые корзинки. Под лязг столовых приборов и звон бокалов Билли исполняет свою стандартную программу – в центре внимания, как всегда, разбитое женское сердце. Зрители в экстазе, перед ними та самая Билли, за которой они сюда в этот вечер и пришли. Выступление близится к концу.

Неожиданно из зала пропадают официанты, свет меркнет, оставляя стоящую на сцене Билли в свете одинокого прожектора. Голос леди становится каким-то отстранённым – то ли потусторонним, то ли мертвенно-спокойным. Слова, срывающиеся с её языка, рисуют жуткую картину пасторального пейзажа с мёртвыми телами, подобно плодам, висящими на дереве. Картину, слишком хорошо знакомую каждому слушателю – картину линчевания. И пусть к 1939 его масштабы уже не были столь пугающими, унижения, которым подвергались афроамериканцы, становились только изощрённее. Билли, за год до того напрямую столкнувшаяся с расовой ненавистью во время турне с оркестром Арти Шоу, знала об этом не понаслышке. Песня заканчивается и зал на мгновение помещается во мрак, а когда вновь зажигается свет, то оказывается, что Билли на сцене уже нет. Ошарашенная публика погружена в молчание, никто не решается аплодировать. Отойдя от шока, часть гостей демонстративно уходит, остальные же награждают давно ушедшую со сцены певицу запоздалой овацией.

Запись, выпущенная на небольшом лейбле Commodore (на Columbia, с которыми у Билли был контакт, такое выпустить никогда бы не решились), производила схожий с живым выступлением эффект. Она в один момент возвысила Билли над всеми остальными джаз-вокалистами, выведя расовую дискуссию на новый уровень, но одновременно и приобретя ей огромное количество влиятельных врагов. Врагам этим ещё предстояло сыграть в её жизни трагическую и губительную роль...

#Y1939 #billieholiday