<…> Итак, конно-лошадиное странствие моё кончилось. Продолжалось оно 2 месяца (выехал я 21 апреля). Если исключить время, потраченное на жел. дороги и пароходы, 3 дня, проведённые в Екатеринбурге, неделю в Томске, день в Красноярске, неделю в Иркутске, два дня у Байкала и дни, потраченные на ожидание лодок во время разлива, то можно судить о быстроте моей езды. Проехал я благополучно, как дай бог всякому. Я ни разу не был болен и из массы вещей, которые при мне, потерял только перочинный нож, ремень от чемодана и баночку с карболовой мазью. Деньги целы. Проехать так тысячи вёрст редко кому удаётся. Я до такой степени свыкся с ездой по тракту, что мне теперь как-то не по себе и не верится, что я не в тарантасе и что не слышно дар-валдая. Странно, что, ложась спать, я могу протянуть ноги вовсю и что лицо моё не в пыли. Но всего страннее, что бутылка коньяку, которую дал мне Кувшинников, ещё не разбилась и что коньяк цел до капли. Обещал раскупорить его только на берегу Великого океана. Плыву по Шилке, которая у Покровской станицы, слившись с Аргунью, переходит в Амур. Река — не шире Псла, даже уже. Берега каменистые: утёсы да леса. Совсем дичь. Лавируем, чтобы не сесть на мель или не хлопнуться задом о берег. У порогов пароходы и баржи часто хлопаются. Душно. Сейчас останавливались у Усть-Кары, где высадили человек 5–6 каторжных. Тут прииски и каторжная тюрьма. Вчера был в Нерчинске. Городок не ахти, но жить можно. Вы-то, судари мои и сударыни, как живёте? Положительно ничего не знаю о вас. Сложились бы по гривеннику и прислали подробную телеграмму. Пароход будет ночевать в Горбице. Ночи здесь туманные, опасно плыть. В Горбице опущу это письмо. Еду я в I классе, потому что спутники мои едут во II. Ушёл от них. Вместе ехали (трое в одном тарантасе), вместе спали и надоели друг другу, особенно они мне. Поклон и привет всем знаемым моим. Мамаше целую руку. Так как Маша в Крыму, то посылаю сие письмо на имя мамаши. Где Иван? Был ли папаша на Луке 29-го июня? Почерк у меня преподлый, потрясучий. Это оттого, что пароход трясёт. Писать трудно. Перерыв. Ходил к своим поручикам пить чай. Оба они выспались и в благодушном настроении... Один из них, поручик Шмидт (фамилия, противная для моего уха), пехота, высокий, сытый, горластый курляндец, большой хвастун и Хлестаков, поющий из всех опер, но имеющий слуха меньше, чем копчёная селёдка, человек несчастный, промотавший прогонные деньги, знающий Мицкевича наизусть, невоспитанный, откровенный не в меру и болтливый до тошноты. Подобно Иваненке, любит рассказывать про своих дядей и тёток. Другой поручик, Мёллер, топограф, тихий, скромный и вполне интеллигентный малый. Если бы не Шмидт, то с ним можно было бы проехать без скуки миллион вёрст, но при Шмидте, вмешивающемся во всякий разговор, и он надоел. Однако к чему вам поручики? Неинтересно. Будьте здоровёхоньки. Подходим, кажется, к Горбице. Линтварёвым сердечный привет. Папаше буду писать особо. Алёше из Иркутска послал открытое письмо. До свиданция! Интересно знать, когда дойдёт до вас это письмо? Вероятно, через 40 дней, не раньше. Всех обнимаю и благословляю. Соскучился. Ваш А. Чехов. Завтра составляю форму телеграммы, которую вы пришлёте мне на Сахалин. Постараюсь в 30 слов вложить всё, что мне нужно, а вы постарайтесь строго держаться формы. Кусаются оводы. 📩 Чеховым 🗓 20 июня 1890 г. 📍 Шилка, пароход «Ермак»