<…> Писарь прекрасный, интеллигентный человек, протестующий либерал, учившийся в Петербурге, свободный, неизвестно как попавший в Сибирь, заражённый до мозга костей всеми болезнями и спивающийся по милости своего принципала, называющего его Колей. Посылает власть за наливкой. «Доктор! — вопит она. — Выпейте ещё рюмку, в ноги поклонюсь!» Конечно, выпиваю. Трескает власть здорово, врёт напропалую, сквернословит бесстыдно. Ложимся спать. Утром опять посылают за наливкой. Трескают наливку до 10 часов и наконец едут. Выкрест Илья Маркович, которого мужики боготворят здесь — так мне говорили, — дал мне лошадей до Томска. Я, заседатель и писарь сели в одном возке. Заседатель всю дорогу врал, пил из горлышка, хвастал, что не берёт взяток, восхищался природой и грозил кулаком встречным бродягам. Проехал 15 вёрст — стоп! Деревня Бровкино... Останавливаемся около жидовской лавочки и идём «отдыхать». Жид бежит за наливкой, а жидовка варит уху, о которой я уже писал. Заседатель распорядился, чтоб пришли сотский, десятский и дорожный подрядчик, и пьяный стал распекать их, нисколько не стесняясь моим присутствием. Он ругался, как татарин. Скоро я разъехался с заседателем и по отвратительной дороге вечером 15-го мая доехал до Томска. В последние 2 дня я сделал только 70 вёрст — можете судить, какова дорога! В Томске невылазная грязь. О городе и о здешнем житье буду писать на днях, а теперь до свиданья. Утомился писать. Поклон Папаше, Ивану, тётке, Алёше, Александре Васильевне, Зинаиде Михайловне, Доктору, Троше, великому пианисту, Марьюшке. Если знаете адрес милейшей Гундасихи, то напишите этой необыкновенной, удивительной девице, что я ей кланяюсь. Славной Жамэ привет от души. Если летом она будет гостить у Вас, то я буду очень рад. Она очень хорошая. Скажите Троше, что я сейчас пил из её стаканчика. Чокался, впрочем, с Картамышевым. Тополей нет. Кувшинниковский генерал соврал. Соловьёв нет. Сороки и кукушки есть. Сегодня получил телеграмму от Суворина в 80 слов. Всех обнимаю, целую и благословляю. Ваш А. Чехов. Мишино письмо получено. Спасибо. Простите, что письмо похоже на винегрет. Нескладно. Ну, да что делать? Сидя в номере, лучше не напишешь. Извините, что длинно. Я не виноват. Рука разбежалась, да и к тому же хочется подольше поговорить с вами. 3-й час ночи. Рука утомилась. На свечке нагорел фитиль, плохо видно. Пишите мне на Сахалин в каждые 4–5 дней. Оказывается, что почта туда идёт не только морем, но и через Сибирь. Значит, буду получать своевременно и часто. Завтра пойду к Владиславлеву и Флоринскому. Деньги целы. Швов ещё не распарывал. Что Артёменко? Харитоненко получил звезду. Поздравляю Сумы. В Томске на всех заборах красуется «Предложение». Томичи говорят, что такая холодная и дождливая весна, как в этом году, была в 1842 г. Половину Томска затопило. Моё счастье! Ем конфекты. Если у Маши будет болеть горло и летом, то по приезде в Москву в сентябре пусть проф. Кузьмин отрежет ей по кусочку от каждой миндалевидной железы. Это невинная безболезненная операция. Без этой операции Маша до старости не избавится от фолликулярных и прочих жаб. Если Елена Михайловна согласится сделать операцию сию, то ещё лучше. Пока железы ещё не очень велики, достаточно отрезать по очень маленькому кусочку. В Томске нужно будет дождаться того времени, когда прекратятся дожди. Говорят, что дорога до Иркутска возмутительна. Здесь есть «Славянский базар». Обеды хорошие, но добраться до этого «Базара» нелегко — грязь невылазная. Сегодня (17 мая) пойду в баню. Говорят, что на весь Томск имеется один только банщик — Архип. ________ * задний проход 📩 Чеховым 🗓 14-17 мая 1890 г. 📍 Красный Яр — Томск