Интересно, что слово «картошка», которое мы теперь используем в единственном числе, даже если имеем в виду несколько клубней, изначально использовалось и во множественном числе.

Первый раз в отечественной литературе оно встречается в 1851 в рассказе «Бежин луг» Тургенева. Там мы читаем: «Небольшой котельчик висел над одним из огней; в нем варились „картошки“». Именно в кавычках: то есть автор понимал, что вворачивает инородное прежде для письменного языка разговорное слово!

Дальше — в «Войне и мире» Толстого: «Вот, покушайте, барин, — сказал он, опять возвращаясь в прежнему почтительному тону и развертывая и подавая Пьеру несколько печеных картошек». И ниже — «картошки важнеющие». И в «Анне Карениной» у него же: «Все были на картошках!»

У Лескова в «Дурачке» в 1891: «Коровница-то все огурцы и картошки своим детям отдает».

У Бунина в ранних рассказах: «закусывала огурцами и картошками» («Танька»), «баба зашпиливала веретье на возу с картошками» («Кастрюк»), «ужин — молодые картошки с зеленью, бифштекс, вина» («На даче»), «ел картошки с подсолнечным маслом («Деревня»).

У Мамина-Сибиряка двумя годами позже: «завтрак, обыкновенно состоявший из куска ржаного хлеба и нескольких картошек».

В 1890-1900 гг. форма в единственном числе начинает резко преобладать. Например, уже у Чехова ни разу не встречается «картошка» во множественном числе.

Что же в начале XX века? Есть остаточное эхо множественного числа у Тэффи, раннего Замятина, Пришвина, юного Эренбурга, у молодого Твардовского («просить ходила мать моя // картошек для детей»).

Ну и Бунин продолжал так писать до конца жизни. Например, в «Окаянных днях» (1925) у него: «берет пайки хлебом с плесенью, тухлыми селедками, гнилыми картошками». Или в его дневнике за 11 ноября 1940 года уже во Франции: «добыли 1/2 бут. прованского масла, 2 кило картошек, 30 яиц - и счастливы! Серо, дождь»

Но это скорее исключения. Для русской словесности в целом формы множественного числа не стало еще задолго до 1917.