В своей автобиографической повести «Перед восходом солнца» Михаил Зощенко называет «самое ужасное видение из всего того, что [он] встретил в жизни». Им был поэт Александр Тиняков, просивший милостыню на Литейном проспекте.

Кто это вообще?

Тиняков — поэт, символист второго, а, может, третьего порядка. В 1912 году вышла первая книжка его стихов. Ее похвалили Брюсов, Блок и Бальмонт. Но публика ее почти не заметила, стихи сочли вторичными.

Так, например, начиналось стихотворение «Анне Ахматовой»:

Ты — изначально-утомленная,
Всегда бестрепетно-грустящая,
В себя безрадостно-влюбленная
И людям беспорывно-мстящая.

Через 14 лет Ахматова «увидела просящего милостыню Тинякова. Смутилась страшно. Но подошла. Поздоровалась… После двух-трех слов спросила — можно вам 20 копеек положить? Тот ответил: “Можно…”».

Что произошло с Тиняковым? Есть разные версии. Об этом рассуждали Корней Чуковский, уже упомянутый Зощенко, Евтушенко и Воденников.

Еще до революции он одновременно писал в либеральные и черносотенные газеты, это вскрылось, случился скандал, и его изгнали из «общества». Тогда же он стал напиваться до белой горячки и писать скабрезные стихи («Настал июль, ебутся пчелы, ебутся в поле овода, ебутся с неграми монголы, и с крепостными господа»).

После революции стал восхвалять новую власть, даже устроился в ЧК ненадолго.

В начале 1920-х он пишет: «Пищи сладкой, пищи вкусной даруй мне, судьба моя, — и любой поступок гнусный совершу за пищу я. В сердце чистое нагажу, крылья мыслям остригу, совершу грабеж и кражу, пятки вылижу врагу!» Об этих строках Зощенко скажет: «Это смердяковское вдохновенное стихотворение почти гениально».

Из того же, последнего сборника Тинякова: «Может, — в тех гробиках гении разные, может, — поэт Гумилев... Я же, презренный и всеми оплеванный, жив и здоров!»

А потом он стал нищим, четыре года просил милостыню в Ленинграде. Был арестован и сослан на Беломорканал. Вернулся и умер.

«Все мы видели этого нищего и брезгливо сторонились его», вспоминает Чуковский. Но сторонились не все. Вернемся к воспоминаниям Зощенко:

Я отдал поэту почти все, что было в моих карманах. И за это он хотел поцеловать мою руку. Я стал стыдить его за те унижения, которые он избрал для себя. Поэт усмехнулся. Унижения? Что это такое? Унизительно не жрать. Унизительно околеть раньше положенного срока. Все остальное не унизительно. <…> Я встретил Т. год спустя. Он уже потерял человеческий облик.

Но так ли это?

В 1930 году Тиняков дал в ОГПУ довольно осмысленные показания:

Очутившись в 1926 г. без всякой работы, я ничего не мог придумать, как просить милостыню, повесил на грудь плакат с надписью: «Подайте на хлеб писателю, впавшему в нищету!» <…> Основными мотивами, доведшими меня до панели, я считаю требования современной Советской печати. <…>Кроме того, не скрою и своего идейного расхождения с Советской общественностью настоящего момента».

Писатель В. Андреев показывал на следствии по делу Тинякова: «Он задавал мне вопрос: “Ну, как работаете? Ведь теперь, я думаю, совершенно нельзя работать. Противно. Нужно торговать своим творчеством, а это гораздо труднее, чем торговать своим телом”».

Не очень вяжется со смердяковским имиджем «пятки вылижу врагу» за еду, не правда ли?

В каком-то смысле нищенство Тинякова было перформансом. Искусством другими способами. Очень точечным, но бившим в целевую аудиторию. Разве не поэтому испугался Зощенко? Разве не нищеты боялись все советские литераторы? Один раз ошибешься — и все.

А Тиняков в каком-то смысле нашел свободу. Четыре года на Литейном, он сочинял все, что хотел.

В архивах ФСБ до сих пор хранятся его стихи:

Чичерин растерян и Сталин печален,
Осталась от партии кучка развалин.
Стеклова убрали, Зиновьев похерен,
И Троцкий, мерзавец, молчит, лицемерен.
И Крупская смотрит, нахохлившись, чортом,
И заняты все комсомолки абортом.
И Ленин недвижно лежит в мавзолее,
И чувствует Рыков веревку на шее.

Кто еще мог тогда в СССР написать такое?