Прошло какое-то время с тех пор, как я прочитал «Русский дневник» Стейнбека и Капы, и вот теперь, как послевкусие от вина, в голову лезут разные мысли, когда я гуляю по центру Москвы.

Россия 1947 года у него — страна не отсталая, нет; это угасание былого, сумерки человеческого. Облезла эмаль дореволюционной ванны в лучшей гостинице столицы. Люди боятся фотографий и после каждого снимка появляется милиционер. Дефицит, фарцовщики. Разруха, облезшие дома. Сложные лица. Вместо пассажирской авиации старые американские самолёты по лендлизу. Юный прекрасный Пелевин про советский эксперимент писал, что это была то ли тюрьма, то ли психиатрическая лечебница на помойке рая. А это была Нарния, встретившая Повелителя мух. Страна сказочной жестокости и волшебного страха. Я читаю Стейнбека, и у меня биполярная тоска, потому что с одной стороны внук своих дедов я знаю все эти вещи, которые как бы принято понимать (когда нельзя, потому что не положено), и одновременно я вместе с ним недоумеваю: почему вы боитесь затвора фотокамеры, зачем звонить в органы по каждому чиху. Он, Стейнбек — нормальный человек западной цивилизации. Я тоже. Понятие нормы, впрочем, репрессивно. Не так репрессивно, как Сталин. Сталин тебя держит в страхе и приходит в час ночи расстрелять. Понятие же нормы приходит тоже в час ночи, но осознанием глубокого своего несчастья; купи новый айфон, похудей, поезжай в Нью-Йорк, говорит понятие нормы.

И американская норма за эти 70 лет, что прошли с поездки Стейнбека, сильно победила советскую норму. Как писал Вацлав Гавел доктору Гусаку про его политику нормализации (читай удушения свободы), наши магазины полны едой, люди вполне свободно ходят в свои конторы, покупают машины и отправляются в отпуск. В аэропортах России сегодня Стейнбек встретил бы все почти американские закусочные, на улицах бы с ним сделали миллион селфи — устал бы ещё, а в «Метрополе» ему предложили бы президентский люкс. Должны ли мы порадоваться тому, что наша страна проделала этот путь (ещё не дошла). Наверное