Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин — ГОСПОДА ГОЛОВЛЕВЫ

[Дмитрий Львович наш любимый, лучший самый, говорит, что Головлевы — не самый главный, но самый эффектный роман Щедрина. И вот это, ребята, я прям всеми своими читательскими клетками подтверждаю. Хожу в эффекте уже неделю: дурно, физически дурно становится, когда даже на микрон включаешь воображение и представляешь себе всю эту пошлость, тупоумие, пустоутробие и праздность во плоти. А ещё Дмитрий Львович говорит, что Маркес свои 100 лет одиночества написал после внимательного прочтения Истории одного города (это у меня следующее чтиво по списку): Макондо — это Глупино, оказывается. Так вот, когда дочитывала Головлевых даже подумала, что так и напишу, мол, это как 100 лет одиночества, только одиночество разложено на молекулы — вот эти вышеупомянутые пошлости, тупоумия, пустоутробия и праздности — а вот оно что, оказывается, ощущение аурелио-буэндийности на самом деле из Салтыкова-Щедрина вырощено.]

Быков: <Я далеко не убежден, что через 100 лет кто-то вообще будет говорить о русской культуре как о таковой, но если будет, то будет говорить о Салтыкове-Щедрине. ... Когда читаешь Щедрина, думаешь, нет, всё ещё не так страшно, ребята, может быть хуже.>

Салтыков-Щедрин: <Шли годы, и из Павла Владимирыча постепенно образовывалась та апатичная и загадочно-угрюмая личность, из которой, в конечном результате, получается человек, лишенный поступков. Может быть, он был добр, но никому добра не сделал; может быть, был и не глуп, но во всю жизнь ни одного умного поступка не совершил. Он был гостеприимен, но никто не льстился на его гостеприимство; он охотно тратил деньги, но ни полезного, ни приятного результата от этих трат ни для кого никогда не происходило; он никого никогда не обидел, но никто этого не вменял ему в достоинство; он был честен, но не слыхали, чтоб кто-нибудь сказал: как честно поступил в таком-то случае Павел Головлев! В довершение всего он нередко огрызался против матери и в то же время боялся ее, как огня. Повторяю: это был человек угрюмый, но за его угрюмостью скрывалось отсутствие поступков – и ничего больше.>

<Чаем одним наливаешься? Нехорошо, брат; оттого и брюхо у тебя растет. С чаем надобно тоже осторожно: чашку выпей, а сверху рюмочкой прикрой.>

<Иудушка стоял на молитве. Он был набожен и каждый день охотно посвящал молитве несколько часов. Но он молился не потому, что любил Бога и надеялся посредством молитвы войти в общение с ним, а потому, что боялся черта и надеялся, что Бог избавит его от лукавого. Он знал множество молитв и в особенности отлично изучил технику молитвенного стояния.>

<Пошлость имеет громадную силу; она всегда застает свежего человека врасплох, и, в то время как он удивляется и осматривается, она быстро опутывает его и забирает в свои тиски.>

<он как-то быстро осунулся, отупел и струсил, тогда как приставаньям Евпраксеюшки и конца не было видно. У ней была в распоряжении громадная сила: упорство тупоумия, и так как эта сила постоянно била в одну точку: досадить, изгадить жизнь, то по временам она являлась чем-то страшным.>

<Любинька была рассудительна и как-то совершенно ясно сообразила, что жить даже и расчета нет. Совсем ничего не видится впереди, кроме позора, нищеты и улицы. Позор – дело привычки, его можно перенести, но нищету – никогда! Лучше покончить разом со всем.>