Когда-то мы жили в горах. Эти горы косматыми псами лежали у ног. Эти горы давно уже стали ручными, таская беспокойную кладь наших жилищ, наших войн, наших песен. Наши костры опалили им шерсть. Когда-то мы жили в горах. Тучи овец покрывали цветущие склоны. Ручьи — стремительные, пенистые, белые, как нож и ярость, — огибали тяжелые, мокрые валуны. Солнце плавилось на крепких армянских затылках. В кустах блуждали тени, пугая осторожных. Шли годы, взвалив на плечи тяжесть расплавленного солнца, обмахиваясь местными журналами, замедляя шаги, чтобы купить эскимо. Шли годы... Когда-то мы жили в горах. Теперь мы населяем кооперативы... Вчера позвонил мой дядя Арменак: — Приходи ко мне на день рождения. Я родился — завтра. Не придешь — обижусь и ударю... К моему приходу гости были в сборе. — Четыре года тебя не видел, — обрадовался дядя Арменак, — прямо соскучился! — Одиннадцать лет тебя не видел, — подхватил дядя Ашот, — ужасно соскучился! — Первый раз тебя вижу, — шагнул ко мне дядя Хорен, — безумно соскучился. Тут все зарыдали, а я пошел на кухню. Мне хотелось обнять тетушку Сирануш. Тридцать лет назад Арменак похитил ее из дома старого Беглара. Вот как было дело. Арменак подъехал к дому Терматеузовых на рыжем скакуне. Там он прислонил скакуна к забору и воскликнул: — Беглар Фомич! У меня есть дело к тебе! Был звонкий июньский полдень. Беглар Фомич вышел на крыльцо и гневно спросил: — Не собираешься ли ты похитить мою единственную дочь? — Я не против, — согласился дядя. — Кто ее тебе рекомендовал? — Саркис рекомендовал. — И ты решил ее украсть? Дядя кивнул. — Твердо решил? — Твердо. Старик хлопнул в ладоши. Немедленно появилась Сирануш Бегларовна Терматеузова. Она подняла лицо, и в мире сразу же утвердилось ненастье ее темных глаз. Неудержимо хлынул ливень ее волос. Побежденное солнце отступило в заросли ежевики. — Желаю вам счастья, — произнес Беглар, — не задерживайтесь. Погоню вышлю минут через сорок. Мои сыновья как раз вернутся из бани. Думаю, они захотят тебя убить. — Естественно, — кивнул Арменак. Он шагнул к забору. Но тут выяснилось, что скакун околел. — Ничего, — сказал Беглар Фомич, — я дам тебе мой велосипед. Арменак посадил заплаканную Сирануш на раму дорожного велосипеда. Затем сказал, обращаясь к Беглару: — Хотелось бы, отец, чтобы погоня выглядела нормально. Пусть наденут чистые рубахи. Знаю я твоих сыновей. Не пришлось бы краснеть за этих ребят. — Езжай и не беспокойся, — заверил старик, — погоню я организую. — Мы ждем их в шашлычной на горе. Арменак и Сирануш растворились в облаке пыли. Через полчаса они сидели в шашлычной. Еще через полчаса распахнулись двери и ворвались братья Терматеузовы. Они были в темных костюмах и чистых сорочках. Косматые папахи дымились на их беспутных головах. От бешеных криков на стенах возникали подпалины. — О, шакал! — крикнул старший, Арам. — Ты похитил нашу единственную сестру! Ты умрешь! Эй, кто там поближе, убейте его! — Пгоклятье, — грассируя сказал младший, Леван, — извините меня. Я оставил наше гужье в багажнике такси. — Хорошо, что я записал номер машины, — успокоил средний, Гиго. — Но мы любим друг друга! — воскликнула Сирануш. — Вот как? — удивился Арам. — Это меняет дело. — Тем более что ружье мы потеряли, — добавил Гиго. — Можно и пгидушить, — сказал Леван. — Лучше выпьем, — миролюбиво предложил Арменак... С тех пор они не разлучались... Я обнял тетушку и спросил: — Как здоровье? — Хвораю, — ответила тетушка Сирануш. — Надо бы в поликлинику заглянуть. — Ты загляни в собственный паспорт, — отозвался грубиян Арменак. И добавил: — Там все написано... Между тем гости уселись за стол. В центре мерцало хоккейное поле студня. Алою розой цвела ветчина. Замысловатый узор винегрета опровергал геометрическую простоту сыров и масел. Напластования колбас внушали мысль об их зловещей предыстории. Доспехи селедок тускло отражали лучи немецких бра. Дядя Хорен поднял бокал. Все затихли.