Долетит мой ковёр-самолёт из заморских краев корабельных, и отечества зад наперёд — как накатит, аж слёзы на бельмах. И, с таможней разделавшись враз, рядом с девицей встану красавой: — Всё как в песне сложилось у нас. Песне Галича. Помнишь? Той самой. Мать-Россия, кукушка, ку-ку! Я очищен твоим снегопадом. Шапки нету, но ключ по замку. Вызывайте нарколога на дом! Уж меня хоронили дружки, но известно крещёному люду, что игольные ушки узки, а зоилу трудней, чем верблюду. На-ка выкуси, всякая гнусь! Я обветренным дядей бывалым как ни в чём не бывало вернусь и пройдусь по знакомым бульварам. Вот Охотный бахвалится ряд, вот скрипит и косится Каретный, и не верит слезам, говорят, ни на грош этот город конкретный. Тот и царь, чьи коровы тучней. Что сказать? Стало больше престижу. Как бы этак назвать поточней, но не грубо? — А так: НЕНАВИЖУ загулявшее это хамьё, эту псарню под вывеской «Ройял». Так устроено сердце моё, и не я моё сердце устроил. Но ништо, проживём и при них, как при Лёне, при Мише, при Грише. И порукою — этот вот стих, только что продиктованный свыше. И ещё. Как наследный москвич (гол мой зад, но античен мой перед), клевету отвергаю: опричь слёз она ничему и не верит. Вот моя расписная слеза. Это, знаешь, как зёрнышко риса. Кто я был? Корабельная крыса. Я вернулся. Прости меня за... Денис Новиков