Полное обнуление назарбаевского иммунитета вряд ли стало бы возможно без санкции (или, как минимум, непротивления) внешних гарантов «казахского транзита».
Прежде всего – Китая и России.
И для Москвы, и для Пекина сохранение особого статуса «елбасы» было изначально выгодно. Хотя и совсем не по одинаковым причинам.
Кого-то больше заботило сохранение внутриполитической стабильности в соседней густонаселенной стране.
Кого-то -- управляемость нового президента, который, не обладая де-факто всей полнотой власти, был бы более склонен к внешнеполитическим компромиссам.
Наконец, сам по себе отказ от отождествления действующего главы государства с национальным лидером мог рассматриваться как привлекательный «транзитный» опыт, заслуживающий – в случае удачи – копирования.
2022-й показал несостоятельность практически всех этих расчётов.
Причём, российская СВО -- тому причина не в меньшей степени, чем прошлогодние январские волнения в самом Казахстане.
И если помощь ОДКБ в подавлении переворота сделала Токаева более зависимым от Москвы, то критическая роль «казахстанского окна» в недопущении тотальной изоляции после 24 февраля вынудила уже Кремль более внимательно прислушиваться к пожеланиям Акорды.
Благо на кону отнюдь не только управляемая релокация (корпоративная и персональная) или возможности для беспрепятственного «санкционного детокса» российских ВИПов.
Казахстан – ключевой элемент транспортного коридора «Север-Юг». Той его части, которая обходит Каспий с востока и чья важность для России тем выше, чем сложнее урегулировать армяно-азербайджанский конфликт и, соответственно, полноценно использовать западный маршрут через Закавказье.
На помощь Астаны (наряду с Ташкентом) Москва рассчитывает и в создании «газового союза».
Появление такого альянса существенно укрепило бы позиции «Газпрома» в ценовом торге с Пекином. Что, конечно же, едва ли устраивает китайцев.
Тем показательнее, что именно активные российско-казахстанские консультации по газу и предновогодние ВКС-переговоры Путина и Си предшествовали окончательному токаевскому избавлению от «тени Назарбаева».
Очевидно, безотзывность гарантии не является абсолютной ценностью. Особенно, когда в моменте отказ от прежних обязательств приносит намного больше бенефитов.
Насколько такой «гарантийный релятивизм» характерен для Востока и/или применим исключительно к Казахстану – сказать трудно.
Но в свете назарбаевского кейса не кажется совсем уж случайным совпадением вброс о готовности Путина участвовать в выборах 2024 года.
