Фрагментация послания – попытка фрагментации общественного договора. Задача весьма нетривиальная, мягко говоря. Но одновременное удовлетворение запросов и «человека экономического», и «человека политического» теперь, похоже, представляется ещё менее вероятным. Деньги не то что бы уже не решают всё. Однако нынешние драйверы политизации – условно, «коллективный Пригожин» -- слишком антибуржуазны, чтобы допустить какое-либо повторение «колбасного консенсуса» начала нулевых. Хотя последнее, конечно, ни в коем случае не исключает наличия у них самих финансовых мотивов. Зато монетизация «рыцарей и кондотьеров» очень часто может существенно сокращать доходы «торговцев и ремесленников». В этом смысле заявление Путина о том, что «среди тех, кто трудится, не должно быть бедных людей, которые едва сводят концы с концами», -- не столько предвестие «левого поворота» (как предполагает, например, Наталья Зубаревич), сколько антитеза апологетике «народной войны». По сути, «работающим бедным» отводится та же роль, которая в нулевые отводилась среднему классу, а в десятые – бюджетникам. Власть покупает их лояльность, хеджируясь, тем самым, от новых попыток «раскачивания лодки». На сей раз – совсем не либеральных. При этом чем больше ресурсов отнимает у бюджета СВО – тем выше скорее интенсивнее в борьбу с бедностью будет вовлекаться бизнес. На добровольно-принудительных началах, разумеется. Вероятность масштабной экспроприации и деприватизации– как бы того ни хотелось иным борцам с «партией измены» -- пока незначительна. Всё-таки «дело ЮКОСа» возникло в принципиально иных политэкономических и геополитических условиях, и нефтяную ренту у Ходорковского изымали, скорее, для облегчения торга с Западом, а не войны с ним. Но сам по себе «призрак военного коммунизма», неизбежно, сделает российский олигархат более сговорчивым. И более восприимчивым по отношению к таким неновым для мира, но ещё весьма диковинным для России форматам, как тот же «народный капитализм».