​​В ноябре в Петербурге очень хочется все время спать, от сырости и промозглости пропадают все желания, амбиции и силы.
В рамках спасения утопающей себя я отодвинула все свежие, глянцево подмигивающие новые книги и наконец прочитала "Блуду и Мудо" Алексея Иванова.
Конечно, пишет он потрясающе.

Герой, который всю дорогу вроде бы главный в книге, – Боря Моржов, педагог-методист с невнятными обязанностями в современном Доме пионеров города Ковязина, – попадает в детский лагерь, куда должна приехать на лето группа американских детей.
Лагерь уже давно не работает, но ради американцев все должно выглядеть отлично.
Педагогов вместе с горсткой детей отправляют создавать атмосферу, однако американцы так и не появляются. А отчитываться надо.
Моржов героически берет на себя спасение педагогов и отправляется искать по городу сертификаты на детей. По его собственному выражению, он едет "начичить" их. Мертвые души!

Приключения Моржова местами философские, местами уморительно смешные, а в промежутках Алексей Иванов запускает сразу несколько идей: теорию пиксельного мышления (в моем психологическом опыте это про убеждения и установки, формирующие образ мышления и поведения), рассуждения об отношениях, любви, достижениях, о семье и жизненных целях.

Боря Моржов вроде герой главный, однако в конце он совсем уж меняется (либо наоборот – обретает истинную форму, м.б.?). Меняются и все персонажи вокруг него, связанные с ним разными отношениями.
И финал уж совсем глубокий, философский. Трикстер (?) уходит (?), оставляя остальных то ли обновлёнными, то ли вернувшимися к своим истинным образам.

Ближе к концу книги я начала уставать от постоянного сексуального контекста и плотских желаний Моржова, однако в этом все же соль книги, не выкинешь слов, тускло будет.
Ну а уж за сцену педагогического мастерства Щепкина во время похода с упырями (почти уличными пацанами) я готова простить все вообще, кажется. Как написано, а.



"Просёлок белел в темноте, словно проявлялся, как тайный смысл. Но всё остальное было непонятно: нашли друг на друга, перекрыли, сгрудили и скособочили сами себя просторные тени склонов, мягкие тени лесов, зыбкое, невидимое мерцание птичьего щебета то ли в глубине чащи, а то ли прямо над дорогой. Эта ночная неопределённость жизни была залогом её доступности, потому что, как при любви, определиться в пространстве можно было только на слух, на запах, обострённым и неизбежным осязанием. В этой ночи для Моржова и Милены, как для торопливых любовников в чужом доме, знакомой была только архитектура неба, которое рассыпчато и неярко отсвечивало то справа, то слева. На одном из поворотов просёлка Моржов всё-таки увидел, как над дальней долиной тихонько наклонился гранёный фужер Большой Медведицы."