Не знаю, как прошел ваш год, свой я заканчиваю в подвешенном состоянии. Когда хочется бросить якорь, но внизу тинисто, и немрачно, но мутновато. Все время спрашиваю себя, как будто взрослую: это сейчас куда. Спрашиваю своего деда, с которым не виделись двадцать лет, Леонид Григорьевич, вы правильную дорогу не подскажете? Перед тем, как выйти на новую работу в июне, я позвонила бабушке и сказала: “родная, мне кажется, я в полной жопе”. Моя бабушка, а ей 87, справедливо отметила: “я проработала шестьдесят лет, и что преподавать в школе историю и в начальных классах, что петь в театре, что быть секретарем парткома, всегда было одинаково стремно. Я жизнь прожила, и мне кажется, у тебя получится”. Я вышла с новой работы в неизвестность – бросаю якоря из двух файлов, резюме и сопроводительное. Думаю, что если моей бабушке всегда было стремно, но при этом все получилось, то я вроде бы тоже приняла несколько непопулярных решений, и было бы странно, если бы эти решения проходили в другой обстановке. Из неопределенности хочется выбраться, как из пододеяльника, заправить правильные стороны одеяла в уголки, вывернуть наизнанку, встряхнуть, и перейти к следующему вопросу. Иногда к пододеяльнику не хочется подходить, но сделать надо, для собственного комфорта. Иногда можно уснуть не в своей квартире. Можно представить себе, что едешь в платцкарте, колючий плед кусается за ноги через перестиранную простыню. В соседнем отсеке кто-то шепчется и смеется, а кто-то недовольно шикает на своих соседей. Это тоже может быть комфортно, но только на ночь или две, никому не нравится провести вечность в платцкарте. Пододеяльник придется заправить. А иногда даже и выгладить. Я думаю, что непонятно все будет всегда. Можно пристегнуть ремни и подняться на десять тысяч метров вверх, где всегда все ясно. Можно заправить пододеяльник в единственный солнечный день в декабре. С завтра ничего не ясно, а с сегодня все понятно – надень нормальное пальто, наушники, пройди десять километров, в чем сила брат, сила в нормальной зимней обуви.