Пять лет назад мне пришлось встать в шесть утра для того, чтобы успеть в школу.

Той осенью время остановилось. Автобус девять часов вез меня через всю Германию в глухую немецкую деревню, где вторым по популярности после мэра человеком был мясник.

Все вокруг говорили на диалекте кроме нас троих - моего тогдашнего возлюбленного, его отца и меня, и это потому что я по-немецки могла сказать фраз пятьдесят.

Возлюбленный уезжал в какую-то мастерскую работать или копался под тачкой, шурша брезентом. Отец со скрипом вспоминал со мной английский, но когда вспоминал - говорил на чистейшем британском. Я писала диплом на древнем компьютере, как на печатной машинке и глаголы, на немецкий манер, убегали в конец предложения.

"В нашей деревне вечеринки происходят только тогда, кто-то умирает", - сказал отец возлюбленного.

Кроме диплома и растапливания камина делать было абсолютно нечего. Немецкий телевизор бубнил новости, продавец в лавке бубнил на диалекте, я делала вид, что я все понимаю и чувствовала себя марсианкой из песни Агузаровой.

Конец лета - это вечер воскресенья и проводить его в швабской глуши - штука на любителя.

Тем летом у меня развился ценный талант - когда надо делать вид, что все понятно, и когда нужно, делать вид, я не понимаю ни слова. Пока мужчина ездил на работу, а я больше не могла печатать чушь со скоростью 180 знаков в минуту, я бродила по кукурузным полям и читала книжку под чужими яблонями. Яблоки падали в грязь, бродили и лужи тоже пахли сырой землей и сидром.

Через пять дней нам нужно было возвращаться обратно и я абсолютно не понимала как я буду жить в Берлине, а главное на что. У меня не было ничего, за что я могла бы зацепиться, кроме как работы гардеробщицей на техно вечеринке, но сезон пальто еще не начался.

Вечером позвонила бывшая подруга моего возлюбленного, которой я не особо нравилась. У нее трое детей и ей надо их с кем-то оставить на пару дней. Не хотела бы я провести сутки с незнакомыми немецкими детьми?

Не хотела бы, но у меня, что, есть выбор?

Обратно мы ехали через всю Германию, покупали на заправках обветренные бутерброды, запивали их дорогим, но дешевым кофе, слушали оперу и какую-то попсу. Я пополнила свой словарный запас Эллочки-людоедки еще на несколько изысканных матерных выражений на немецком, пока мы стояли в пробке.

Мужик выжимал из своего мини-фургона 150 километров в час, я выжимала из себя пару слов в минуту, и с каждым километром к Берлину, становилось сложнее представить, что я буду делать после того, как завтра наконец-то наступит.

Спустя две недели отшельничества с перерывом на горы, чаепитий на диалекте у немецких родственников и слабоалкольных луж, Нойкельн определенно опьянял оркестром собачьего дерьма, аперолями в баре у дома, арабской кондитерской и аюрведической лавкой. В деревне кипел только чайник, а на нашей улице в двадцать домов булькала жизнь.

Если самый волнительный момент знакомства с родителями я пережила, теперь мне надо было пережить знакомство с чужими детьми. Я не всегда понимала, что от меня хотят на обычном немецком, не то, чтобы на детском. Но вы помните, я научилась делать вид, что я понимаю все.

Дети были милые, но хитрые. Четыре, шесть, десять. Я люблю детей и умею с ними договариваться, они, в отличие от берлинских взрослых, не умеют притворяться. Я для них - пришелец, они для меня - граната с выдернутой чекой. Удивительным образом, я проводила вечер в компании детей, в этот раз трезвых.

Меня показали в каждом учебном заведении, выдали два детских велосипеда и на ужин попросили пожарить рыбные палочки. Дети мне что-то рассказывали, мы играли на пианино и рассматривали иллюстрации к сказкам, и мне стало казаться, что я действительно их понимаю.

Дети легли спать, а я никак не могла уснуть - все казалось сюрреалистичным - за стеной чужие дети, ворочаюсь в чужой кровати и на день нахожусь в другой жизни.

Все мои тревоги про будущее и о том дне, когда истечет моя виза стали прозрачными.

Только страх проспать школу стал настоящим.