Моё отношение к слову «родина» сформировал висящий над столом постер Дельфина, держащего в руках плакат с фразой Стриндберга: «Когда государство начинает убивать людей, оно называет себя "родина"». Я понимаю, что у дяди Юры Шевчука и у многих других достойных людей это слово не вызывает такого отторжения и негатива, поэтому не вижу смысла эту точку зрения навязывать. Но для себя я определился. Ещё, для меня «родина» это больше слово, чем понятие. Потому что понять его значение я так и не сумел, а любые патриотические советские и пост-советские прочтения кажутся искусственными, химерическими конструктами. Я это к чему веду: измена родине — вот что это такое? Как можно изменить родине, ты с ней не встречался и знать её не знаешь, а если она ещё и мать, то это государственный эдипов комплекс какой-то, получается. Измены родине не существует. Измена родине — универсальный ярлык, который можно навесить на любого человека и дать ему, например, 22 года тюрьмы. Я сейчас критикую не Россию, я легко могу представить идентичный делу Сафронова процесс в США, это проблема неравномерного развития отраслей и архаичность судебных систем пост-индустриального общества. Статьи об измене родине нужно отменять также, как 282-ю, потому что если то, что назвали «изменой» повлекло чью-то гибель — это участие в преступном сообществе, если экономические потери — то тут даже и статьи не надо, надо просто контрразведке ссаной тряпкой выдать по щам. Невозможно изменить абстрактному понятию, и даже формулировка «государственная измена» эту юридическую химеру более осязаемой не делает. Государство, как мы знаем, главный враг.