Осень набирала обороты и всё стремительнее переворачивала страницы календаря. Опавшие листья с каждым днём всё больше и больше покрывали улицы городов. Подписчики по одному-два в день, отписывались от телеграм-канала, и лишь редкие пользователи ещё с надеждой оставляли кое-где комментарии с немым вопросом: "а как там Санёк?". Вместе с холодным ночным ветром, изредка залетающем в открытые форточки домов и тёплых квартир, постепенно выветривались и последние воспоминания о криках с мамкой, нытье, слезах, рассуждениях и всём том, что когда-то так сильно взволновало душу и, так или иначе, заставило неотвратимо думать об этом глупом, но в то же время удивительном человеке по имени Санёк. Теперь всё это казалось лишь интересной, но давно прочитанной историей, или же услышанным рассказом от друга, во время вечерней посиделки за столом, которую нет-нет, да когда-то и сам вспомнишь и расскажешь по пьяни, в тот самый момент, когда за столом наступит неловкое молчание, а все жизненно важные темы будут, за несколько часов бухания, по нескольку раз рассказаны, обговорены, осуждены и обмусолены.
И лишь где-то далеко-далеко, где витееватая тропинка виляет между проходящей в поле железной дорогой и раскиданными то тут, то там небольшими холмами, крутя изо всех сил педали, из-под большой и нелепой камуфляжной кепке, которая в два раза больше и без того не маленькой головы, вытирая рукой пот с красного засаленного лица, кричал, до боли знакомый, голос мудрого господина Наваро: "А я говорил-говорил, что ничего-ничего, осенью посадят этого петушка на бутылку! Ууух посадят!" И даже со спины, через, потёртую временем, адидасовскую тёмно-синию ветровку, стремительно исчезающую за горизонтом в закате, можно было увидеть на его лице широченную ухмылку и еле уловимый, доносящийся вместе с шумом травы и последних листев, злорадный смех.