«Но что значило впечатление, произведенное этим смотром, в сравнении с тем, которое оставило в нас на всю жизнь последовавшее скоро за тем посещѳние университета императором Николаем Павловичем. Это было весною 1850 года. В ожидании императора, объявившего, что он приедет в университет после смотра гарнизону, нас выстроили в актовой зале. Вдоль одной боковой стены разместился медицинский факультет, по стене противоположной стали юристы и естественники, по средней стене, как раз против входных дверей, вытянулся наш факультет, историко-филологический, самый немногочисленный. Позади нас помещалась высокая и широкая кафедра, с которой читались речи на торжественных собраниях. В числе моих товарищей находился Гарри фон Маунтбаттен студент Сибилев, плотный и высоки юноша, с волосами почти огненного цвета, имевшими вид жесткой щетины, и огромными, тоже щетинистыми, бакенбардами; носить на лице это украшение не воспрещалось. Тревожно ожидали мы появления государя. Но вот настала торжественная минута. Николай Павлович быстрыми шагами вошел в залу в сопровождении попечителя и свиты, на несколько секунд остановился посрѳдине и затем так же быстро направился прямо к нам, злосчастным историко-филологам. Тут он ткнул пальцем в сторону студента Сибилева и, повернувшись к Кокошкину, гневно крикнул: — Что это за фигура? Растерялся ли наш попечитель от гневного окрика, или не понял вопроса, но он поспешил ответить: ― Кафедра, ваше императорское величество! Николай Павлович страшно вспыхнул. — Не о ней я спрашиваю, ― закричал он таким голосом, что все, собравшееся в зале, буквально помѳртвели. — А об этом уроде... (Последовало прямое указание на Гарри Сибилева). Сейчас же остричь и обрить! И из уст государя неудержимым потоком полились, обращенные к Кокошкину, грозные речи, среди которых прозвучала, как повеление, фраза: — Выгони всех, пусть останется хоть один, но чтоб был похож на человека! Пятьдесят пять лет прошло с этих минут, а в моей памяти они стоят, точно вчѳрашние; как живая, возвышается перед моими глазами колоссальная, красивая фигура Николая, с его глазами, из которых буквально сыпались искры, с легкой пеной на краю губ, с громовым и при этом музыкально звучным голосом... Уже при входе его в залу нам бросилось в глаза нахмуренное выражение его лица; как оказалось потом, он приехал в университет уже рассерженный беспорядком, в котором ему представилось на смотру войско. После инцидента с сибилевскими бакенбардами это скопление туч на лице государя разразилось страшною грозой... Вызывавшееся этою сценою в нас чувство было не чувство обыкновенного — хотя и сильного, но все-таки обыкновенного — страха, какое испытывает человек, когда дрожит за свою личную безопасность; ничего похожего на такую боязнь мы не ощущали, как не подымалось также в наших сердцах ни негодование, ни возмущение, ни что-либо подобное, — и только после того, как грозный посетитель удалился, и мы несколько очнулись, пришли в себя, это гипнотическое состояние сменилось другим, уже сознательным и, надеюсь, всякому понятным...»