​​«О «частичной мобилизации». Давно и много, к месту и не к месту говорили про тридцать седьмой год. Но вряд ли кто-то мог представить, что 37-й придет, нацепив личину 41-го. Это, во-первых, — очевидно, но распишу по пунктам, — дважды преступная затея: бросить в топку агрессивной войны, где уже потеряла боеспособность «вторая в мире армия», «пушечное мясо» мобилизованных. И тут преступные методы не должны отвлекать от преступной по своей сути цели. «Тридцать седьмой», «большой террор» был примерно тем же — сочетанием методов государственного террора и безумного, преступного целеполагания. Во-вторых, «частичная мобилизация» — это типичная «массовая операция» 1930-х, с установленными значительными «лимитами» по «категориям». Именно так проходили «национальные» операции (самая массовая — польская), или «кулацкая», на которую пришлась половина от общего числа расстрелянных в 1937-1938 годах. Далее, в-третьих, охват «частичной мобилизации» — не индивидуальный, а категориальный. На практике мобилизовывали не людей, действительно находящихся на учете по каким-то воинским специальностям, а практически всех, кто попадался под раздачу повесток. Точно так же, в мясорубку «массовых операций» попадали отнюдь не только те, кто находился на учете по какой-либо категории. Ещё раз оговорюсь: говоря о преступных методах, мы не забываем о преступной сути самого процесса — будь то сталинский террор или путинская война. В-четвертых, важная деталь: задания в ходе этой (ещё раз повторю, заведомо преступной) «массовой операции» по «частичной мобилизации» выданы очевидно нереальные. Система воинского учета, как теперь ясно, не позволяла проводить мобилизацию «тех, кого положено». Поэтому начинали хватать всех, до кого могли дотянуться. Малоизвестная, но важная деталь из 1937-го. Перед началом «кулацкой операции» во все региональные структуры НКВД, в областные и республиканские управления пришли шифротелеграммы: «поднять картотеку по таким-то окрасам» — то есть подготовить в системе оперативного учета выборку по искомым категориям. И сообщить общее число подучетных. А когда начальники управлений НКВД съехались в Москву, то после общего совещания каждого из них вызывали к себе «железный нарком» Ежов и его первый зам Фриновский. И беседовали индивидуально, выдавая, среди прочего «лимиты» по «категориям». И если, скажем, кто-то ранее сообщал: мол, у меня «подучетных» 973 человека — то лимит «по первой категории» (расстрел) ему выдавали, скажем, 1200 человек. Никто прямо не давал указаний о фальсификации дел. Но при этом все понимали, что без фальсификации «лимит» не будет достигнут. Вследствие этого, в-пятых, начинается кампания, в которой региональное начальство стремится «выполнить и перевыполнить» поставленные планы. В нашем случае — по мобилизации. Иначе ведь кранты этому региональному начальству. В 1937 году тоже началось соревнование между регионами. Итог был страшный. Согласно оперативному приказу 00447 («кулацкая операция»), «по первой категории» предполагалось оформить 79500 человек. А в результате расстреляли в пять раз больше. Шестое. Неизбежны сообщения о «перегибах на местах», в ответ — запоздалая и слабая реакция сверху. По поводу «перегибов», а не по сути, без осознания и критики безумия мобилизации и самой преступной войны. Седьмое и последнее. Сторонние наблюдатели — современные журналисты, или историки, если речь идет о тридцатых, склонны видеть в происходящем признаки какого-то замысла, «социальной инженерии». Но это, скорее, попытки найти, вслед за Полонием, «a method in this madness», — систему в безумии. На этом оборву перечисление и сопоставление со всеми прочими «прелестями» советских кампаний — коллективизации, хлебозаготовок, депортаций народов и т п. Желающие могут сами найти и добавить черты сходства, — или провести различие. Ведь исторические аналогии — всего лишь аналогии. Впрочем, аналогии могут быть чем-то большим, если сходство объектов — сталинского СССР и путинской России — не только внешнее». Александр Черкасов, бывший председатель Совета ликвидированного Правозащитного центра «Мемориал».