И ещё про полынь. Я как-то писала здесь про лепёшки с полынью, которые пекла нам бабушка летом. Они с дедушкой жили в степях Саратовской области — на границе с Казахстаном, в петле медленной, тинистой реки Алтата; там, помимо полыни, растёт великое множество разных и разнообразно горьких трав — аир, тысячелистник, полевая горчица, дикий лук и т.д. Ими охотно лакомятся местные коровы на выпасе, отчего молоко всегда горчит — так сильно, что горечь во рту почти никогда тебя не оставляет и окрашивает все прочие вкусы в свои вяжущие, змеино-зелёные оттенки. Горькими кажутся яблоки сорта «Семеренко», горькой на языке становится жареная плотва. Даже хлеб с маслом, посыпанный сахаром — самый роскошный деревенский десерт, — и тот отдаёт молочаем. Горечь — главный вкус моего детства, я с ней на «ты» и даже на «иди сюда, обнимемся». Лепёшки из полыни — её апофеоз. Полынные побеги, остро пахнущие степной пылью и солнечной радиацией, бабушка разминала в бледную кашу — прямо руками, а ту замачивала в молоке. Смысла в этом, думаю, было немного: в молоке от «полынных» коров полынь не становится слаще, скорее наоборот — укрепляется в горьких чувствах. Но такова была процедура; думаю, для бабушки она имела символическое значение — замачивать в молоке просто потому, что можно. В войну, о которой она всегда рассказывала неохотно, такого ресурса не было — хлеб из полыни и лебеды, по её словам, весь рассыпался в бурую труху ещё в руках. Зато её лепёшки, наоборот, переживали всё на свете: дед брал их с собой в ночное, на рыбалку в дальних водохранилищах, и временами — забытые, обделённые вниманием, — они возвращались с ним домой, крепко пропитавшись запахом махорки, тины и речной воды. Дым, полынь, медленная река — такие вот хочу духи. #полынь