Лодка, повинуясь уверенным, но не слишком энергичным движениям гребца, неторопливо приближалась к середине озера, укрытого предрассветной пеленой. Белёсая субстанция, с берега казавшаяся непроницаемой, мягко отступала перед идущим чёлном, чтобы вмиг сомкнуться за ним, заглотив без остатка. Над тёмно-синей гладью разносилось тягуче-нежное «Та-ри-и-и-и-и-и-ра-ра-а-а-а-а-ай-ра-а-а», которое привносило во всеобщий покой некую конечную завершённость. В лодке сидел Иероним, чудесный мотив принадлежал ему.

Несколько раз повторив любимое сочетание звуков, Иероним смолк и, встав в полный рост, принялся оглядываться, со всех сторон встречая лишь плотное курево. Он не знал, как и зачем здесь оказался: авторская фантазия своевольно поместила его сюда, не слишком беспокоясь о чувствах персонажа.

Отчаявшись что-либо разглядеть, Иероним опустился в лодку и крепко задумался. Человеку его имени хорошо быть потомственным живописцем, инфернальным гением, пленяющим своими жуками, кошками, зайцами и прочей, подчас неописуемой нечистью, перемешанной с людьми, радостными и отчаявшимися, порочными и добродетельными, мёртвыми и здравствующими. На худой конец, Иероним мог быть монахом, чей жизненный порядок отличается строгостью, и посвятить себя учению; возможно, заняться переводом древних книг, претендующих на священность. Но, позвольте, какой из Иеронима лодочник? Ещё и посредине озера, шаблонно покрытого густым туманом? Ещё и в такую рань? И откуда это «Та-ри-и-и-и-и-и-ра-ра-а-а-а-а-ай-ра-а-а»?

Чёрт знает что… – недовольно произнёс Иероним.