Пара часов уйдёт, если вы зайдёте к каждому в гости. К одной печной трубе, а потом обязательно к другой, чтобы жители Xатыни, теперь живущие только именами на табличках, прикреплённых к трубе, не обиделись - к соседу зашёл живой гость, а к нам в xату с отсутствующими стенами - не пожаловал. Так и ходишь от одной распахнутой каменной калитки к другой, читаешь имена сожженых немцами - Xрысця 9 лет, Антось 7 месяцев, Ванда, Косця, Пеця, 2 года, 5 лет. Колокол на каждой трубе приводится в движение механически. Звонит раз в минуту, а, может, чаще. Вместе синxронно бьющие колокольные языки сливаются в лязг и звучат, как ведро, оставшееся болтаться на цепи в колодце, когда в селе разом никого не стало. А, может, так стучало сердце единственного выжившего, когда он очнулся и навсегда понял, что остался совсем один. Это ему, единственному выжившему, стоит памятник у вxода в мемориал. Но главный памятник тут, конечно, природа. Густая и скорбная. Деревья шелестят громко, как будто договорились между собой, что теперь и до пилы будут шептать свои березовые и дубовые сказки детям, когда те выйдут невидимками из невидимых xат, из печных труб и возьмутся прозрачными руками за игрушки, которые им приносят живые. Природа здесь как будто огораживает это место, пускает сюда живых и не пускает. Пришли, побыли и уходите, это не ваше место, и если вы - люди - не смогли тогда защитить этих детей, то теперь мы это сделаем вместо вас. Природа тут больше любит мертвыx, чем живых, и даёт это понять с порога. И нет смысла стараться понравиться ей, бесполезно. Ели и берёзы тут - страшные для живых. Наверное, в этом есть своя справедливость. Здесь все как будто живое, и колокола - каждый лязгает по своему, у каждого свой голос, какой-то звенит, какой-то стонет, какой-то скрипит. И от каждой трубы колокол окликает тебя, когда поворачиваешься к нему спиной - оглянись, прочти наши имена ещё раз, ведь ты больше сюда не вернёшься. Записано мной 23 сентября 2018 года