В 2016 году была в Берлине. Меня познакомили с немцем, писателем, предупредив – он терпеть не может Путина и русских. Его отец служил в Вермахте. Я спросила его о вине – за вторую мировую. Такое тогда навязывалось мнение – якобы Германия несет тяжелый комплекс вины за миллионы погибших русских, и этот комплекс вошел в кровь каждого рядового немца.   Франк – того немца звали Франком – сказал, что этот комплекс вошел в него через рассказы и объяснения отца. Тот вернулся с войны, и говорил, что война – чудовищна. Что война – самое страшное, что может произойти с людьми. Я ответила, что как раз это-то мне понятно, да, война страшна, но ведь мы – я и он – по-разному воспринимаем ту войну. Я – зная, что моя страна сражалась на стороне добра, он – зная, что его отец был на стороне зла. Я свободна от комплекса вины, а он им отягощен. И чудовищность войны мы будем расценивать по-разному. Вот тут-то Франк и расстроился.   – Ну да, мы напали, - сказал он и много раз повторил «напали, напали, напали». – Вы же прекрасно знаете, что Германия напала, - повторил он с упреком, как будто я нарушила этикет вежливости, напомнив ему об очевидном – Германия напала. – Да, я сын человека, который принимал участие в войне. Мне жаль, что так вышло. – А вы конкретно в чем виноваты? – спросила я. – Меня тогда не было, - ответил он. – А-а-а, - догадалась я, и сама испугалась своей догадки. – Вы боитесь, что на месте отца действовали бы так же. Убивали бы нас? И от того в вас вина? Франк сильно покраснел. И я подумала, что моя догадка верна. – Я точно знаю, что не работал бы в концлагере и не служил бы в СС, - сказал он. – Но я был бы в Вермахте. – И вы жалеете, что вам всю жизнь пришлось прожить в тисках вины за то, что ваша страна сделала нам? – спросила я. – Может быть… - ответил он. – Только вы не думайте, что это чувство вины свойственно всем простым немцам. Оно больше свойственно интеллектуалам.   Не-не, я так и не думала. А теперь, когда немецкие танки возвращаются на русскую землю, я даже не думаю, что в Германии много интеллектуалов. Ничего не изменилось, немцы, по-прежнему, хотят убивать нас. А их многолетний комплекс вины был связан не с сожалением о наших миллионах погибших, а с мыслью, вылезающей из подсознания – «мы сделали бы это снова».