Вчера Путин сказал, что надо было присоединять Донбасс раньше. Что задним умом все умны, а он верил в то, что Донецк и Луганск смогут вернуться к Украине. И Россия пыталась искренне к этому идти через Минские соглашения. Но теперь-то понятно, что присоединила б Россия Донбасс раньше, не было бы таких жертв.   Я очень ждала этих слов в 14-м году. Первые разрушения и первые смерти в Донбассе уже ясно говорили о том, что примирение невозможно: насильно запихивать Донбасс в отъезжающую в национализм Украину – это провоцировать кровавый конфликт, начало которого – вопрос времени. А в то, что Украина отъезжает в дремучее страшное, я даже не поняла, а подсознательно ухватила еще в 14-м, когда в марте мимо меня в Киеве шло факельное шествие майдановцев. «Слава Украине!» – скандировали они. «Украина понад усе!». Как будто ничего такого в 14-м году. Но я стояла, замерев, словно перед глазами уже развертывалось что-то ужасное. Сильно запахло кровью. И попытки России усмирить это все были оттягиванием резины, которая уже на максимуме неизбежно хлопнула бы по руке.   Виноват ли Путин в том, что в 14-м он не услышал призывав ополчения, русских добровольцев забрать Донбасс, как и Крым? Ведь многие тогда гибли, с последней мыслью – «Услышал бы нас Путин!». В них мешалось вот такое – «Он – наш президент» и «Почему он нас не слышит?». С этим и гибли. Так и не узнав, что теперь в 22-м Путин услышал и пожалел. Но я не считаю, что это даже ошибка Путина.   Вот с того момента, когда я, застыв, смотрела на лица майдана в балаклавах, на мерцание факелов в темноте, на улыбающихся киевлян, вливающихся в это реку нацистов, слушала их крики, в меня вошла мысль о том, что в мире есть силы, неподвластные человеку, и они вырываются из-под земли, и начинают вершить события, которым своя строгая мера и свое строгое время. Именно время и мера. И не человек их определяет. Сила вырвалась. Рядом с ней терлись даже священники – благословляя ее в своих осторожных ползучих песнопениях со сцены майдана.   И потом в начале 15-го, когда я сидела со священником в Донецке в узкой комнатенке, и он мне говорил, что в войне есть смысл и попущение Божие, он мне казался святотацем. Меня возмущали его слова о том, что за время войны люди духовно переформатируются, меняются, становятся другими людьми. Прекратить ее не в наших силах, но стать другими – в наших. И это – конечная цель войны. Я же тогда знала, что война – зло, и ничего хорошего из нее произойти не может. Но сейчас я очень хорошо понимаю его слова.   Поэтому начало СВО сейчас, а не в 14-м – это вопрос не к Путину, а ко всем нам – что ж там такого мы все в себе накопили, что, начнись оно в 14-м, нам бы не помогло?