Мне говорят, я слишком много пишу о казнях наших военных, жителей Херсона и позорных столбах. Но я и думаю об этом постоянно. Мне говорят – ты так удивляешься, как будто не ты написала «Пляски бесов». Их написала я в 15-м году и написала примерно об этом. Но одно дело – знать как может быть и было, и совсем, совсем-совсем другое – видеть это своими глазами. Я хотела, чтобы события, описанные мной в 15-м, принадлежали бы только прошлому. Но сейчас я им свидетель, и мне страшно. Но боюсь я не убийц. Мне страшна невозможность предотвратить эти казни. Уже случившиеся казни. И те, которые еще случатся. Мне страшно состояние, которые испытывали люди на этих видео перед казнью. Меня водили на расстрел, я знаю что испытывает перед казнью человек. И мне страшно, что можно привыкнуть к таким видео, и принять как должное то, что где-то там это происходит и происходит с другими людьми. Ну как же с другими? Когда их убивают, это происходит непосредственно с нами, со мной.   Поэтому мне с самого начала был противен майдан. Чертов – в прямом смысле слова. Я видела как линчуют там. Я прекрасно знаю запах насилия. А у насилия, конечно, запах есть. Пахнет от жертвы, пахнет от палача. Но сильней всего пахнет от тех, кто наблюдает. Все, что я видела там, все, что я видела потом на западной Украине, аккумулировалось во мне в эти «Пляски». Я писала их, имея в виду, что никогда не должно произойти того, что уже происходило когда-то в прошлом – резня, бойни, позорные столбы. Но на что влияют книги? Разве может книга сравниваться с боеголовкой? И разве может боеголовка сравниться с человеком, почувствовавшим вкус насилия?   Кому-то кажется, что я об этом много говорю. А мне кажется, что мало. О чем еще говорить, когда оно происходит? Только я не удивляюсь, я знала это все, но одно дело – знать, а другое дело – быть современником таких событий. Когда сосед сдаёт мальчишку, а вошедший во вкус насилия человек, командует тому - «К стенке!». Только ли мне пахнет адом?