В 16-м редакция не могла понять зачем мне это надо - говорить с ополченцами об их мотивах воевать. Но я это все равно сделала, и теперь их слова можно учить наизусть, выдавать дезертирам, создавать из них памятки и плакаты. Четыре собеседника - по ссылке. Но не все остались живы. Только их слова. - Эта война все равно войдет в историю. История пишется в данный момент. Будут написаны книги, сняты фильмы. Через десять лет мой сын подойдет ко мне: «Пап, а ты родину защищал?» Мой маленький сыночек, ему четыре года сейчас. А я что скажу: «Нет, я спрятался за мамину юбку и трусил ногами-руками»? Ну, отлично! Будем поздравлять тех, кто под юбками сидел, с восьмым марта. Каждый год. Пускай жена дарит такому мужу цветы. Он не исполнил свой долг. А я скажу сыну: «Вот моя медаль и вот мой военник». — Это если вы не погибнете на войне… — Это если не погибну… А если погибну, все равно для сына будет гордость. - Почему вы не убежали от войны? — А если надо? Вот надо? Я не отвечаю за тех, кто сидит сейчас у нас за спиной в кабаках, пьет вино-водку и жалуется: «Ай-ай, плохие ополченцы, бизнес нам испортили». — А кому надо, чтобы вы воевали? — Женщинам, которые понимают, что их детей будут теперь учить на русском. Мне. У меня прадед танкист. Он дошел до Берлина. Вернулся с войны, сделал ребенка прабабушке, лег на кровать и умер. Ребенок потом родился. От него пошли мы. Это просто ветка такая. Так что все правильно. — Для вас это метафора? — Какая? — От него должны были родиться вы — для следующей войны. — Да это история просто! У него уже было два ребенка, без нового ребенка род бы его не прекратился. — Но это был послевоенный ребенок… — И что? — Прадед изменился на войне и сделал другого ребенка, от которого пошли те, кто воюет в следующей войне. — Да, прадед изменился на войне. Я тоже изменился. — Вы убивали людей? — Убивал. Конечно, убивал. Людей — убивал. — Много? — Точно не скажу. Я просто помню первых. Их убивал в Мариновке. Пулеметный расчет прижал нас всех. Мы уже шли на зачистку, и получилось так, что я смог обойти дом и закинуть гранату. Знаете, я вам точно скажу – этих двоих убил я. Лет по сорок им было. — И потом вы подошли к ним? — Ну пулемет надо же забрать. — И что вы почувствовали? — Радость за своих пацанов, они встали с земли и пошли дальше. — Вы стесняетесь? — А что я должен был почувствовать? — Не знаю. Я никого не убивала. — Я убил, да. Ужаса не было. Только чувство долга: должно было быть так. — А за чувством долга что? — Чувство сохранности. Если человек хочет жить… Хотят убить тебя, ты убил его. В чем правда? — И что же вы почувствовали, глядя на двух первых своих убитых? — Война — это много пуль. В панике боя не обращаешь внимания на чувства. Сделал — сделал. И пошел дальше. — И потом так было всегда? — Всегда. Или ты будешь лежать и тебя будут оплакивать твои дети, либо его дети будут оплакивать его. — Вы можете четко сформулировать, не используя слов «родина», «дети», «семья», за что и с кем вы воюете? — Хм. За то, чтоб не творили бесчинств — здесь. Чтоб не делали что захотят — здесь. Никто им не позволит, ни один солдат — здесь. Вы согласны с тем, что это прямой ответ? expert.ru/russian…er-i-den