– Граждане заряжающиеся, - на площадку между корпусами детской больницы Мариуполя вышел главврач в ярко-зеленых штанах, очень похожий на Айболита. – Наша собака родила девять щенков. Если вы не будете забирать, зарядка будет прекращена. Я не шучу. Он отошел весь суровый, потом вернулся – по его лицу было видно: ничто прекращено не будет. Заряжающиеся от больничного генератора жители района снова загалдели. По площадке бегали собаки. Мы разливали из термосов суп. Светило солнце. Картинку портили только корпуса – насквозь пробитые снарядами. Во время боевых действий ВСУ сидели в соседнем здании. Шел бой за перекресток, и детская больница оказалась посередине – на оспариваемой территории. Но сюда все равно свозили раненых детей, а потом и взрослых. Двенадцать детей главврач Игорь Васильевич «Айболит» спасти не смог. – Я лишен литературных талантов, чтобы описать свои чувства, - сказал он. – Чувствовал сострадание, страдание и жалость. – А оно того стоило? – спросила я. – Вы про что? – Про слезинку ребенка. – Слезинка работает только в литературе. А Федор Михайлович был впечатлительным человеком. – Считаете, что Мариуполь все это заслужил? – Да. Да. Мариуполь во многом заслужил. – А дети? Они же невинны. – В четырнадцатом мы позволили себя захватить. – А что вы могли сделать? – Мало что… А я, вообще, дурак, что не уехал. Думал, что украинцы из Мариуполя уйдут, оборонять его нет никакого военного смысла. Переоценил свои умственные способности. А когда наши… – Кто для вас – наши? – ДНР. – А почему они ваши? – А с какого бы они мне были не наши? Они не пришли нам тут все развалить, они пришли нас защитить. Да, здесь погибли сотни детей. А могли погибнуть тысячи. Да, страдаю. Да, маленькие пальчики. Да. В самой больнице никто не погиб. Врачи упорно делали свою работу. Раненых привозили украинские низового уровня милиционеры и спасатели. Они открывали багажники и из них доставали и доставали раненых и недоехавших детей и взрослых. Мертвых складывали под лестницей. В самой больнице никто не получил ни царапины. Никто не был ранен, никто не был убит. И главврач забыл жалеть о том, что он не успел уехать. И когда мог уже уехать, перестал об этом думать – было много раненых. Наверное, он хотел бы верить, что их защищало что-то сверху. Может, потому, и защищало, что они выполняли свою миссию, не отвлекаясь. Мы с ним зашли в больницу. Я спросила его – «С каких пор наши стали нашими для вас?». – Господи, я – русский человек! – обернулся он. – Для меня наши – это наши. – А те восемь лет? – А те восемь лет я считал, что нахожусь на оккупированной территории. Пришли враги и переименовали наши улицы. Финансово я не страдал. У меня была хорошая зарплата. Страдал от ограничений по русскому языку. Нельзя заменять родной язык. Другой не станет для тебя родным. И почему я должен переучиваться?! Да, многие тут считают, что Мариуполь заслужил. А сколько было тех, кто с людей денег брал за то, чтобы вывезти куда-нибудь в Бердянск? Но были и другие примеры – милиция и МЧС. Однажды во время боевых действий в больницу забежали наши резервисты. Их было легко идентифицировать – они были похожи на солдат Великой Отечественной. У них были каски 45 года и винтовки Мосина. Прибежали и спрашивают – «Где мы?». «Дай карту, покажу» – ответил главврач. «У нас карты нет». «Как же вы сюда попали?». Резервисты объяснили как бежали сюда. «Почему вы еще живые, я в общем-то не понимаю, - ответил мариупольский Айболит. – Но да ладно». – Украинцы, сидевшие в здании напротив, были в шоке, когда появилась орава этих людей в старых касках, - говорит он. – А я наорал на нашего комбата – «Тут больница! Уходите отсюда». Они не ушли, но нашими быть для меня не перестали. Бодались они тут очень хорошо. Они быстро подавали украинского корректировщика и прилеты сюда значительно поуменьшились. Я сам удивился. Зря на него кричал. – Вы теперь жалеете о том, что не уехали? – Теперь-то нет. А слезинку ребенка на данном этапе мы даже теоритически не сможем оценить. Только в оконцовке.