Наткнулась сегодня на статью, в которой несколько раз повторялось словосочетание «русский мир», но само понятие в ней не расшифровывалось. И спросила себя – а что «русский мир» для меня. В 14-м, когда я впервые с ним столкнулась, он показался мне чем-то отчасти маргинальным, о чем раньше было стыдно говорить, а потом он вылез из подпола, и многие поверили в иллюзию и заговорили о русском мире открыто и откровенно. В центр его ставилось, насколько я понимала, возвращение чувства собственного достоинства русскому человеку. Отнятому у него на распаде Советского Союза. Русский человек распада не хотел, но его не спрашивали, а в 14-м он сумел подать голос. Голос этот был натужный – как будто принадлежал медведю, впавшему голодным в спячку и уже не желающему выходить из глубокой фазы сна, чтобы снова не терзаться чувством голода. Но потом, когда на Донбасс начали съезжаться российские добровольцы, когда стало ясно, что все – всерьез, и «пожертвовать жизнью» – не красивые слова, лично для меня «русский мир» превратился в подъем духа, в порыв свежего воздуха, который столбом уходил ввысь, и будил, и будоражил, и забирал жизни людей. На последнем рывке, перед смертью в этих жизнях проявлялась красота – самопожертвования – и горечь – конца. И тогда над этим духом все время хотелось плакать. Из любви к нему. Из-за него всегда щемило, потому что он был идеален. А в идеальное можно только верить, но оно не жизнеспособно. Идеалисты уходили в этом столбе первыми. А тем, которые остались, было потом сложно принять мысль о том, что идеальное русское не переносимо на Москву. Оно не приживется в столичном асфальте. От этого было грустно. Особенно когда ты сам играл роль сочувствующего наблюдателя.   Этот дух уже ушел. Он как из сказок. Он действительно пахнет – весной и тяжелой решимостью, слезами. Наверное, поэтому он попал в русский фольклор. Видать, не в первый раз просыпался. Я хорошо запомнила его, и узнаю всегда. Но не думаю, что при моей жизни им когда-нибудь повеет снова. Хотя на Донбассе остались его следы – там люди более русские. Нигде ни в каких эмиграциях, ни в белых, ни в синих, где пытались консервировать русский дух, такого не было и не будет никогда. Русский дух лучше всего проявился в таких реагентах, как самопожертвование, повседневная смерть за ценности, за язык, за принадлежность. За все это умирали повседневно и бытово. Без нытья о прежнем. И без тоски.   Есть ли «русский мир» сейчас в 2022? Я не думаю. Есть что-то большее. Разве «русский мир» Россия хочет принести жителям освобожденных территорий? Нет, она хочет вернуть им самих себя. Она хочет обезопасить себя. И в рывке, который делается сейчас, уже не участвуют идеалисты, носители идеи «русского мира». В нем участвуют злые люди. Орки? Пусть орки. Но теперь, когда Россию вынудили возвращать себе территории и защищать себя, рывок идет на злости, на упертости, на принципе, на мести, и уже на приветствии смерти – не только ради друзей своих, но и ради того, чтобы в отчаянной схватке не уступить, а показать кулак. Русский или нерусский кулак – это уже неважно. Главное – российский. «Не уступить» – это сейчас принципиальное. Это то, чем движимы военные на передовой. В 14-м этот русский кулак показывался нерешительно – а вдруг противник одумается. Теперь уже нет. Теперь уже никто не рефлексирует. Но после того, как злой российский кулак показан, то речь может идти только об имперском мире – в хорошем смысле этого слова. Мире, который объединяет на одних ценностях разные национальности, ставшие в 22-м пальцами этого кулака. Мы слишком большие. И в результате того, к чему нас принудили, будем еще больше.