Это была странная встреча. Уже были сумерки, электричества нет, поэтому видели мы друг друга при уличном свете недолго. Но я эту женщину успела разглядеть и запомнить. Подумала, ей лет, наверное, к 60, а она тонкая - как девочка. И копна густых чёрных волос на голове. Конечно, крашеных. Она - поселковый терапевт. Посёлок большой. Задача была записать список лекарств, необходимых ее пациентам. Когда она его писала, и я слышала, как скребёт ручка по бумаге - в сумерках звуки начинают преобладать - я ее еще видела, а потом как-то резко стемнело за окном. Она писала, переходила с русского на латинский. Произносила на латинском названия веществ, которые мне ни о чем не говорили, но должны были присутствовать в российских аналогах. Подсвечивала рентгеновские снимки легких фонариком - показывая мне, что у мариупольцев сейчас часта пневмония, отёк лёгких и вообще отёк. Потому что они несколько недель сидели в одной позе. Говорила ещё, что у всех, кто поступает сейчас из Мариуполя - аритмия. И это нормально. Людям кажется, что они уже привыкли к разрывам, а сердце не привыкло - частит. А когда я ее окончательно перестала видеть, она вдруг в череде латинских слов произнесла - «И вообще я потеряла смысл жизни». - Почему? - спросила я. - Я не ждала, что такое случится. Я не хочу жить. - А у вас нет ради кого жить? - спросила я. - Есть. Но для себя самой у меня смысла жить больше нет. - Но это же самый крепкий смысл - когда есть ради кого, - сказала я, удивляясь про себя, что мне сейчас приходится играть роль терапевта для этой женщины. - А когда смысл сосредоточен только на себе - его легче всего утратить. И, вообще, мне кажется, что в такие времена, как сейчас, именно профессия медика становится очень важной, почти миссией. - Но я не хотела, чтобы это все произошло, - продолжила повторять все то же она. - Я не могу принять, что страны не могут договориться и начинают воевать. - Но договор - это всегда дорога навстречу друг другу, - возразила я. - Знаете такое расхожее выражение - если между вами десять шагов, и ты сделал пять, но никого не встретил, поворачивай назад, - договорила я, имея в виду свою страну. - Но почему один человек решает, кому жить, кому умереть и какие города стирать с лица земли? - сказала она, и я поняла, что она имеет в виду президента моей страны. - Но ведь человек не сидит себе просто так, когда все прекрасно, и не решает вдруг - «А начну-ка я войну». Этому предшествует цепь обстоятельств, одно подталкивает другое, и человек уже оказывается в ситуации, когда он просто не может принять другого решения. - Вы так думаете? - из темноты спросила она. - Я уверена, что когда мы думаем, будто можем останавливать исторические события, то мы находимся в иллюзии. Люди не могли бы остановить, например, майдан. Потому что процессы были запущены глубоко и не сейчас. Кому-то казалось, - сказала я, имея в виду украинских олигархов, - что они контролируют процесс. Но исторические события имеют свойство выходить из-под контроля, развиваться самостоятельно и валом проходить по нашим жизням. - Мне много чего не нравилось в Украине, - сказала она, и начала перечислять: то, что их заставили писать всю врачебную документацию на украинском, и ей пришлось нанять переводчика. Что была уничтожена медицина. Что все лучшее отдали военным. Но ей бы не хотелось все равно видеть Мариуполь таким. Мы помолчали. Никто бы не хотел видеть Мариуполь таким. А потом она сказала: - Я была левшой, и меня родители - медики - переучили писать правой. Это было так же тяжело, как перейти на украинский. И вот однажды, когда я уже с большим трудом переучилась писать и заполоняла важный формуляр на украинском, я посмотрела в окно. В соседнем доме по балкону пятого этажа без страховки шёл человек. Я испугалась за него. Отвернулась и продолжила заполнять формуляр. Только в конце я поняла, что после испуга, автоматически перешла на русский