Это моя небольшая зарисовка из Мариуполя. Записано быстро, почти на коленке, в перерывах между поездками, и, скорее, похоже запись в дневнике, которую я прочту когда-нибудь потом. – А ты опять сегодня не пришла, — выводят заплетающиеся голоса. – А я так ждал, надеялся и верил, что зазвонят опять колокола, ша-ла-лу-ла, и ты войдешь в распахнутые двери. Я выхожу из-за деревьев, и вижу компанию – двух пьяных мужчин, женщину и двоих замерзших детей. При моем появлении они умолкают. – Перчатки снимешь прямо у дверей… — продолжаю я. – Небрежно бросишь их на подоконник, — блаженно подпевает женщина, — я так замерзла, скажешь, обогрей меня скорей, — она ежится, ее потряхивает от холода. – Ты пива что ли хочешь? – спрашивает меня один из мужчин. Его губы синеют от холода. – А где вы его берете? – спрашиваю их. – О-о-о! – затягивают они. – Тебе зачем? На черном рынке берем. Там и хлеб – по пятьдесят гривен. – Люди вообще с ума сошли, — говорит второй. – Хлеб по пятьдесят гривен продают. – А я был на Metro, — пьяно подхватывает первый, — беру газовый баллончик, мне костер развести, а она мне говорит – триста гривен. Походят военные – «С ума не сходи. Он шестьдесят пять рублей максимум стоит». Я кладу двести гривен – «Бог тебя накажет, мать». И военный – «Ты – обдираловка! Завтра тут стоять не будешь!». – А я завтра буду трезвый и буду другим человеком, — говорит второй. – А это мои дети, — показывает на детей. – И моя жена. – Все, азовцам пощады не будет, — продолжает хорохорится первый пьяный. – Я сам их… Отомщу. А я только что десять тысяч гривен пенсионерам раздал. Они мне – «Не надо, сынок». Я – «Надо, мама. Надо», — он плачет пьяными слезами. У него под ногами – батарея бутылок из-под спиртного, в конце которой скромно пристроился стрелянный снаряд. – А ваша власть дыныэровская, между прочим, вежливая, — мычит он. – Они со мной намного вежливей общались, чем наша доблестная… Украина. Я хочу, чтобы с завода этих козлов выкурили и все. Ну вот выпил я! – пошатывается он. ahmedova.com/u-menya…dmyshkoj