Я знала, что Владиславу – отцу семьи из Мариуполя, у которой погибли все дети – просто надо с кем-то поговорить. Со священником? Но я не знаю такого священника в Донецке. Почему-то его встреча с кем-то важным не шла у меня из головы. И вдруг я поняла, что ему надо поговорить с Железной – начмедом роддома, которая приняла, наверное, половину донецких детей. Не знаю, что она могла бы сказать им, но у меня в голове засело – надо отвести к ним Железную.   Сегодня я так и сделала.   – Я нашел вас в Телеграме, - сказал Владислав, увидев меня. – Я начал вас читать. Вы стали злиться. – Да, это правда, - сказала я. – Я злюсь. – Но вы не должны, - сказал он. – Простой человек может злиться. А вас читают тысячи, вы несете им зло. Вы должны думать о них, а не о своей злости. – Ничего не могу с собой поделать, - сказала я. – Когда я смотрю на кривляющегося Зеленского, у меня перед глазами вы. Я думаю о том, как снаряд убил ваших детей, и как вы выносили их во двор. – А во мне нет ни злости, ни ненависти, - сказал Владислав. – Одно только непонимание.   Потом Железная говорила и с ним, и с ней. Плакали. «Боль никуда не уйдет, - сказала Железная, - она притупится, но будет больней. Надо найти ради чего жить». Владислав держался за спинку кровати. На кровати лежала его раненая жена. Рядом сидела Железная. Я отошла от этой кровати. Чтобы не мешать какому-то таинству, которое происходило над ней. Происходило, может быть, потому, что Железная, принявшая в свои руки тысячи детей, крепко держала руку матери, оставшуюся без детей. А, может быть, потому, что в самом Владиславе есть что-то святое.