Настал тот день, когда мир проснулся с трупными пятнами в голове. В сети вполне нормальные, умственно полноценные люди с самого утра обсуждают, как и как долго должен лежать труп, чтобы на нем появилось вот такое пятно, такое и еще такое. А когда люди обсуждают это, едва проснувшись, значит, и засыпали они с этим, и в жизнь их уже введена инъекция трупного яда. И если люди срочно не примут противоядия, дела их плохи. Восемь лет назад я стояла на майдане в Киеве. Вокруг меня росли горы стухших цветов. Люди вокруг уже славили свою «небесную сотню», и меня тревожно настораживал и запах этих цветов, и сладострастие в скорби. Скорбь собравшихся была и сладострастной, и тлетворной. Здоровый нос не мог этого не уловить. И я подумала: это – секта. Какая-то некрофильская секта, которой нравится лишать людей жизни, а потом испытывать эмоции ненависти к тем, не будь кого все было бы хорошо, и эти мертвецы были бы живы. Секта, движущей силой которой стала ненависть к другой стране, и чем больше мертвецов, тем больше ненависти и тем больше силы. А приобщиться к этой секте было просто – испытать экстаз сладострастной скорби по мертвецам и ненависти к России. Я с сочувственным интересом смотрела на российских и иностранных коллег-журналистов, приобщавшихся некрофильского экстаза. Им чудился в тлетворном духе воздух свободы, и я с надеждой думала о том, что когда они уедут домой, отойдут от этого кладбища сгнивших цветов подальше, их головы проветрятся, и они вернуться в нормальное состояние человека, который никого не ненавидит. Особенно не ненавидит целую нацию – российский народ. Но я ошибалась. Четвертого апреля две тысячи двадцать второго года настал тот день, когда половина мира вступила в эту секту и начала засыпать и просыпаться с мертвецами в голове. Неделю назад я стояла у штабелей тел украинских военных в Волновахе. Я даже не сразу поняла, что это тела. Не ожидала их увидеть, и поэтому спросила – «А что это?». «Смотри хорошо» – ответил военный, шедший следом за мной. Я подошла ближе, присмотрелась и всё увидела. – Это же люди, — сказала я. – Люди, — просто без всякого злорадства ответил военный, и в его тоне я услышала тихое почтение к смерти. Я не знаю, что творили эти конкретные военные ВСУ, которые смотрели на меня затекшими глазами из общей кучи. Наверняка, много плохого, ведь я уже прошла по Волновахе и послушала свидетельства людей. Только перед смертью все отступило. Если они и были в чем виноваты, то смерть избавила их от суда на этой земле. – А им будут гробы? – спросила я. – Сначала гражданским, — виновато сказал рабочий. – Вы лучше туда зайдите, — он показал на ангар, в котором лежали тела гражданских, — там спросите про украинцев. Ну а что, страшно тебе? — всмотревшись в меня, спросил он, перейдя на «ты». – Нет. Но так не должно быть, — ответила я, имея в виду, что тело – любое тело – должно быть прибрано. Потом я ходила по ангару, разглядывая тела гражданских, бормотала себе под нос, пока ко мне не подошел тот же рабочий и не сказал – «Да что ты заладила – катастрофа, катастрофа? А куда ж ты их денешь сейчас? Кладбища заминированы. Будут гробы, приберем». Это не первый раз в моей жизни, когда я вижу горы тел. С четырнадцатого года я заходила в морги Донецкой Народной Республики после массированного обстрела города вооруженными силами Украины. Но каждый раз я смотрю на тела как впервые. Глядя на них можно испытывать только одно желание – чтобы поскорее им отдали дань уважения – предали земле. Кем бы эти люди ни были. Какие бы действия ни совершали. Кем бы они ни были, ты все равно говоришь им про себя – «Люди, простите», и если веришь в Кого-то, можешь еще молитву прочесть. Но точно не хватать их, мертвых и окончательно беззащитных, и не тащить на театр военных действий, чтобы они там стали не только предметом и реквизитом, но и действующими лицами страшной пьесы, которую Украина показала вчера всему миру. (Продолжение⤵️) https://ahmedova.com/kak-eto-razvidet/