Между встречами забежала в кафе в Сокольниках. Столики стояли близко, и я слышала разговор трех мужчин, обедавших за соседним. – Скорее бы, - сказал один, и я как-то сразу поняла, что разговор идет о войне и о нашей победе. – Лишь бы до конца довели, - сказал второй, а первый поддакнул. – Если теперь не до конца, нас скрутят в бараний рог. Теперь только до конца. Чего бы нам это ни стоило. И гнать до Львова. – Да и во Львове неплохо бы зачистку провести, - сказал третий. Случилась пауза, и эта пауза в моей голове закричала. Через короткое время собеседники оправились от молчания, снова заговорили. Один из них описывал зачистку, приводил доводы в ее пользу, и они были практически неоспоримы. Но эту паузу я хорошо запомнила, и по переменившейся атмосфере за тем столом поняла: она задела и самих говоривших. Я больше их не слушала потому, что для себя вдруг поняла, как будто внезапно увидела: вот она дыра, из которой весь этот месяц из меня вытекают силы. Я не только хочу нашей победы, я знаю, что она будет, но я, они – мужчины за столиком, другие – рядовые граждане моей страны – не должны даже в застольных разговорах судить, решать, кому жить, а кому умереть. Но как в таком случае состыковать в себе оба факта: я хочу победы, значит, я хочу гибели людей, в том числе мирных, и я хочу, чтобы люди сохранили свою жизнь, но разве тогда не надо отказаться от победы? Почти экзистенциальный вопрос. Оставаясь нерешенным, он как будто и вправду проделывает в человеке дыру, из которой вытекают жизненные силы. А силы уходят, прежде всего, потому, что когда ты прячешься от ответа на вопрос – «Хочу ли я кому-нибудь смерти?» – отвечая – «Нет, нет, не хочу!» – то ты обманываешь самого себя. Сам-то ты знаешь, что победа не бывает без чьей-нибудь смерти. И это – такой неудобный вопрос. Ты прячешься от него, но себя не обманешь. И ты уже кажешься себе слабым, неспособным на поиск главных ответов, трусливым, но главное – не таким, каким казался себе раньше. Многие из нас раньше казались себе более человечными, а правило «За мир!» было для нас незыблемым. Сейчас же изменилась не только наша реальность, изменился и наш внутренний мир. Мы предстали перед собой новыми – не такими, какими видели себя всю свою жизнь. И это – личностный кризис. А адаптироваться к себе новому – нужно, жизненно необходимо. Эта адаптация забирает много сил. Но… такие ли уж мы новые? Или мы те же, но хуже или лучше? В тот же день вечером я подняла свои старые файлы – неопубликованные разговоры с военными Донецкой Народной Республики. Разговоры с теми людьми, которые с четырнадцатого года находились в окопах, ходили в атаку. Я прочитывала и прослушивала их, сама пока не понимая, почему именно у них – еще живых и уже мертвых – я ищу ответа на свой экзистенциальный вопрос. Они – воины, их дело – убивать. Что может взять у них для себя рядовой гражданский, не дело которого убивать или просто судить о том, кому – жизнь, а кому – смерть? Но почему-то подсознание тянуло меня именно к этим разговором, подробностей которых я толком не помнила, и сама слушала их как в первый раз. – Я постараюсь, Марина, что-то для вас из себя выдавить, - зазвучал голос на старой записи. (Продолжение по ссылке) ahmedova.com/vera-v-…zhe-vera