За сутулой спиной местного мужичка остаются разбитые дома, а в Веселом нет ни одного целого. И, конечно, тем, кто за леском, открывается обзор на село – они видят его в подробностях, видят куда бьют и в кого попадают. Возможно, сейчас они видят и то, как мужичок неспешащей походкой продвигается к озеру. - А вот тут Людка лежала, - показывает он на развалины дома. – Десять дней лежала. Собаки ее ели, - эти слова он произносит шепотом, наклонившись к моему уху, словно не желает, чтобы их слышали – камыши, снежная крошка, мерзлые листья под ногами. А главное – те, из-за леска. Но сейчас кажется, что в тишине, воцарившейся в Веселом накануне очередного дневного обстрела, той стороне слышно все, даже звук шагов, даже парное дыхание изо рта. – Потом приехали ее убирать. Говорят мне – «Пойдем, поможешь». А я – «Не!». Не пошел. Че там убирать-то? А до этого ее пацана убило – парню двадцать шесть лет. Голову оторвало – осталось немного шеи и затылка. И снова приехали те, кто трупы увозят, и говорят – «Что вы брешете? А вдруг это не ваш сын. Вдруг вы труп откуда-то принесли». Людка им паспорт показывает – «Как я могу труп принести? Это же мой сын». Мне говорят – «Возьмите, закопайте его в огороде». А я – «Да! А потом мне скажут – ты его убил и у себя закопал». А муж ее, Сашка, первый погиб. Он когда выпьет, идет-идет, и всегда вот так присядет, - вынув руки из кармана, мужичок, распялив пальцы, приседает. – Посидит-посидит – ноги-то не держат, и дальше пойдет. Вот мимо моего дома он шел и присел такой. А мы думали – ну сидит, пьяный. Че-то долго сидел, подошли, а он пах вот так вот придерживает, а там у него все разорвано. А потом Людка ховаться перестала. А че ей ховаться – ни семьи, ни дитя? Ни семьи, никого, - повторяет он и сейчас его путь лежит уже вдоль озера, окаймленного ощетинившимися переломанными камышами. – Вот и не ради кого ей было ховаться. Небо мутнеет, утрачивая последние солнечные лучи, и одновременно с этим большое парное бельмо наползает на водную гладь. С той стороны, из-за леска исходит уплотняющееся чувство опасности. Бить обычно начинают после обеда. - Так все попрятались, когда оттуда пошло, - взмах руки в сторону деревьев, - а она осталась сидеть возле печки. Осколок через окно вошел и перебил ее – Людку… Ой! Слышите?! – он останавливается. Слышно, как лают собаки и надрывается по соседству петух. – Хе-хех! – усмехается довольно. – Только ведь недавно у меня у одного был петух. А теперь то тут, то там петухи петь начинают. 12 мая 2016, Донбасс, ДНР, записано мной