– Свадьба что ли? – крикнула Люба, когда вошла в свой двор и увидела журналистов. – Уходите… Люба была в командировке в Торезе. Она всю жизнь прожила с матерью в доме на Трудовских, куда сейчас зашла. Еще с ними жил брат – Витя. И собака Шерхан, коротко – Шарик. Витя когда-то служил в Афганистане. Люба утром позвонила матери, та не ответила. «Шарика ушла кормить» – подумала она. Но следом позвонила соседка и сказала – «А Вити нет…». «Как нет?» – спросила Люба». «Ну вот нет». Люба была в семье младшей. Витя вернулся с войны с расстройством – ему мерещилось постоянно разное. Бывало пил. Потом женился. У него родился сын Павлик. Витя получал пенсию республиканского значения – подвиг какой-то в Афгане совершил, но какой – не говорил. Сын его Павлик погиб на войне 24 мая 2015 года. В войну Витя был уже на костылях. Его мать – с палочкой. Витя ходил за ней как маленький – мам, да мам. Мать всегда его жалела и боялась умирать – чтоб его не оставлять одного. В день обстрела, а было это 13 июня 2017 года, Витя на кухне услышал звук близко летящего снаряда. Он позвал мать и, схватив костыли, поспешил к ней. Мать пошла ему навстречу с палочкой. Когда Люба зашла в дом, она увидела, что, судя по тому, как они лежали – Витя на пороге, рука оторвана – мать с палочкой рядом с ним – она поняла, что их убил один снаряд. Люба остолбенела. Потом закричала на журналистов, фотографирующих тела – «Свадьба что ли?!». Потом подошла к Шерхану, погладила его, а кроме него у нее в этом доме никого не оставалось. А потом к ней подошел старый сосед и сказал – «Люба, ты это чего? Это мы тут еще мучаемся. А они домой ушли. Семья Артемьевых – дома, в сборе вся – мать твоя, отец, Витя и Павлик». В морге ей дали заключение. А Любе единственное одно и было нужно – чтобы перед смертью они не сильно мучились. В заключении было написано – «Мгновенная смерть, осколочное ранение с разрывом аорты» – Лидия Артемьева. «Множественные осколочные» – Виктор Артемьев. Я позвонила Любе, когда она только выгнала журналистов, и она крикнула в трубку – «Нет! Нет! Не со мной! Как в кино!». А потом сдавленно сказала – «Я успокоилась. Я буду говорить. Я окна позабиваю, и никуда не уеду. А вы знаете, я не хочу уезжать. Мне не страшно. А как может быть страшно в доме, который построили родители? И собака тут моя. Я его щенком принесла... Вы говорите только что-нибудь, я вас слушаю, и мне так легче становится». На другой день она мне рассказывала, как вымывала кровь и мозги родных из щелей стен и пола. Но это уже я не могла слушать.