Как-то я делала репортаж из Чечни о кровной мести. Мне говорили – «У нас больше нет кровной мести. Рамзан нас помирил». А я не верила. Я знала, что она есть и будет существовать еще долго – сто, двести, триста лет. Я понимала, что она и сейчас есть, но такая притаившаяся и трансформировавшаяся.
Когда я свела одно с другим – то, что за каким-то человеком приходят группой и в масках – я поняла, что монополию на кровную месть присвоила местная власть. Если пришла группа, и она представляет власть, то нет Виновной Руки, и тейп не знает, кому мстить. Но все записывается. Люди улыбаются, но подсчет идет, и, конечно, счет когда-нибудь будет предъявлен – может быть, в других поколениях.
Это все сказано в подтверждение сегодняшних слова Кадырова – «Позови их, предъяви доказательства и затем объяви им кровную месть за нашего убитого товарища». Ну вы поняли, кому принадлежит монополия на кровную месть. А, вообще-то, она вне закона. Даже если речь идет о родственниках террористов. У нас в законе нигде кровная месть не прописана.