На третий день моего пребывания в таборе Валера, в доме которого меня принимали, вернулся с работы, хромая. Это люди привыкли думать, что цыгане только воруют и бездельничают, а в этом таборе многие из них работают на стройках. На стройке тридцатилетний Валера и перетрудился.
На веранде его уже ждали его мать – тетя Тамара, жена Алена, которая старше него на четыре года, и шестнадцатилетняя дочь Жасмин. Последняя уже пересидела в девушках. Ей еще три года назад положено было выйти замуж, и теперь тетя Тамара хватается за грудь и идет мерить давление, когда ей напоминают, что Жасмин скоро семнадцать.
Когда хромая зашел Валера, разговор на очень крикливой ноте шел о том, что сегодня в ресторане играется свадьба, а Жасмин нечего надеть. Вообще, у любой уважающей себя цыганки возраста тети Тамары должно быть 15 костюмов на выход. У цыганки возраста Алены – 30, а у Жасмин – еще больше. Сейчас у нее 50 нарядов, но они с двойной юбкой – по традиции, замужние цыганки не имеют права ходить без двойной юбки и платка. Но эти 50 нарядов сшиты ей в приданное и ждут своего часа в сундуках. Жасмин – готовая невеста, только сваты так и не идут. Это потому, что у цыган сейчас мода на белолицых и светлоглазых. Таких девочек сразу разбирают и пытаются их застолбить, когда тем еще 11. А Жасмин – настоящая цыганка, к каким мы привыкли по книгам и кино. В нашем обществе она бы считалась красоткой в отличие от своих светлолицых подруг.
Так вот, когда Валера, прихрамывая зашел в дом, женщины вопили и ругались.
– Люрексовое платье надень! – говорила тетя Тамара.
– Или масленку! (это такой материал, отливающий маслом).
– Или золотое!
Жасмин вскочила с дивана и, что-то выкрикнув на цыганском, выбежала из дома. Позже я узнала что она сказала – «Пусть вас Бог покарает за то, что вы мне предлагаете идти в этих платьях».
Один наряд обходится в тысячи три. Но вот беда – в одном и том же нельзя появляться на свадьбе больше трех раз. Поэтому единственное, чего бояться мужчины в таборе – появления не полицейских, которые в поселке регулярно устраивают рейды «Цыган», а таджикских или узбекских продавщиц, которые ходят по домам и предлагают ткань – дорогую индийскую по 7 тысяч за метр и дешевую, на такой быстро появляются затяжки. Раздается нежданный стук в дверь, и цыганское сердце улетает вниз – «Опять торговки. Опять придется отдавать заработанные на стройке деньги».
– Я вас, женщин, честное слово, не понимаю, - заговорил Валера. – У вас десятки нарядов, и вам всегда нечего надеть. Как это у вас так, у женщин, получается. Вот, Марина, – обратился ко мне Валера, видимо, за поддержкой. – У вас сколько нарядов?
– Таких? Ни одного, - ответила я.
– Вот! – победоносно сказал Валера.
Оскорбленная Алена начала выносить девичьи платья Жасмин – люрексовое, масленкистое, с камушками.
– Это уже все в затяжках, - перебирала я, - у этого стразы отвалились, это тупо старое, это…
– В этом я уже три раза ходила! – засунула голову в дверь Жасмин.
– В этом она уже три раза ходила! – повторила я. – Вы издеваетесь, Валера?! Ей не в чем идти!
Хромая, Валера, отошел от нас и обозрел всех собранных в его доме женщин с расстояния. Наверное, в этот момент он понял, что они – и цыганки, и не цыганки – одинаковые, и ему действительно их никогда не понять. И потому придется молча пахать на стройке