Год назад я была на Чукотке, и с тех пор Чукотка стала незаживающей раной моего сердца. Я закрываю глаза и до сих пор слышу крик чаек, которые хозяйничали в городе. Через неделю пребывания в Анадыре я уже знала, о чем они кричат – «полетели к тому мусорному баку!», «сама дура!», «что тут вечно суетятся эти людишки!». Чукотка отучила меня ложиться в три ночи и вставать в одиннадцать. Она сбила какой-то неправильный завод моих внутренних часов, и они пошли правильно, то есть по-чукотски – в семь утра я уже на ногах.

Надо мной смеются, когда я говорю, что расплакалась от счастья при виде белух, пришедших в анадырьский лиман. Я сидела на старом стуле на берегу, вокруг меня ходили гигантские чайки. За моей спиной стояли балки, у которых сидели рыбаки и ждали, когда кета поплывет в сети. Сзади где-то там в городе, который можно обойти за полчаса, стояли пятиэтажные дома на сваях, выкрашенные в бледные для Москвы, но очень подходящие для чукотской кажущейся скудности цвета. А я сидела, смотрела вниз на нерп, плывущих на спинах, они мило улыбались. И тут поплыли белухи. Они кувыркались, игрались в воде. Я раскуксилась.
– Что такое? - спросили меня из балка.
– Белухи же, - сказала я.
– И что? – спросили меня.
– Ну я же счастлива.
Что сложило для меня такую магию места? Бледная белая вода лимана, холодный песок, поблескивающая чешуя кеты, идущей в сеть? Но на этом месте я чувствовала землю по-другому.

Потом мы поплыли по реке Анадырь в Канчалан. Я, сопровождающий, водитель подушки и его жена. Они взяли четыре бутылки водки. По дороге они втроем постепенно к ним прикладывались, а, войдя в реку Канчалан, решили сделать привал и уже выпить как следует. Я – человек не пьющий – сначала наблюдала за распитием, а потом тихо взяла ведерко и ушла по галечному берегу. Канчалан – очень широкая река, как и Анадырь. Я не видела другого берега. Вокруг не было ни одного человека, мобильная связь не работала, а за камышами начиналась самая настоящая тундра.

Я зашла в камыши и пошла в тундру. Там стояли тихие гладкие желто-зеленые озера, опоясанные камышами, из которых с вольным криком сорвались дикие гуси. Я наклонилась к кочке, казавшейся мне блеклой и скудной, и увидела, что она – целая маленькая планета. На ней росли лилипутские можжевеловые елочки, мелкие цветочки, черные тугие ягодки, брусника, голубика. Я села на землю и вцепилась в эту кочку, разглядывая ее и спрашивая себя – «Где мой блокнот?». Он был в сумке на лодке, а кочка со мной говорила, и мне так много нужно было записать. А главное – что земля тут на краю вовсе не суровая, она очень ласковая, потому что даже из вечной мерзлоты она может достать такие цвета, не заметные первому взгляду.

Дикие вопли извлекли меня из моей совместной с кочкой медитации. Мои сопровождающие бросились меня искать.
– Вы чего?! – орал какой-то прямо остекленевший в серьезности водитель подушки. – Там же медведи. Ягодку она собирала! Медведь тоже ягодку любит!
– Медведь! – завопила я и, подхватив свое пустое ведерко, в ужасе бросилась к лодке.

В Канчалане по работе я пробыла несколько часов. Когда собрались уезжать, оказалось, что магазин закрыт, и мой сопровождающий спал с лица. Мы вернулись к лодке и он сообщил водителю эту страшную весть. «Как закрыт?!» – водитель побелел, схватился за голову. «Не-не» – он достал телефон, потыкал кнопки. Через несколько минут к берегу подкатил мотоцикл. Водитель прыгнул на него, они умчали. Через двадцать минут водитель вернулся. Водки в Канчалане найти не удалось. Мужчины с потускневшими от несчастья глазами сели на берегу, потерли лбы. Куда-то позвонили. Пришел бывший глава села и принял непосредственное участие в поисках. Еще куда-то позвонили. Примчал грузовик и еще один мотоцикл. Мужчины разъехались в разных направлениях. Скоро вернулись довольные с двумя бутылками. Сели в круг, торжественно распили по первой. Я же за всеми этим наблюдала с видом надменным и холодным. Про себя я, конечно, хохотала.
По дороге назад мы больше не останавливались.