Тема революции 1917 года, как и вообще начало 20 века, интересовала меня всю жизнь. Мощный исторический разлом невероятно выпукло проявлял содержание личности отдельно взятого человека. Причины того или иного выбора в сжатые сроки демонстрировали — последствия. В общем, мой неугасаюший интерес к этому времени можно было бы сформулировать как —неисчерпаемый источник знаний о жизни, в целом. Но тема русской эмиграции всегда занимала меня особо. Причин для нее в наступившем тогда хаосе было множество. Самых разных. От буквального спасения жизни до расчета спокойно и сытно переждать смутные времена. Тем более удивительным был для меня факт, что столь непохожие люди, со столь различными исходными данными, все приходили к одной и той же невозможности… сменить тему. В Советской России шла электрификация, вступила в силу программа всеобщего обучения, строились заводы, а в эмигрантской среде заунывно обсуждался сто раз перетертый нарратив. Время там остановилось на отметке «былые времена»… Тогда, как и сейчас, у всех была своя правда. Но вот это невыносимое ощущение затхлости тесного мирка, ясно возникающего даже на страницах книг воспоминаний, навсегда стало для меня символом эмиграции. Это я к тому, что еле заметная патина и едва уловимый блеск паутины по углам комнаты — уже вполне проступает и на портрете и нынешней эмиграции. Когда-то уехавшая из России Марина Цветаева встретила на улице Парижа Маяковского, и спросила: «как Москва?», он ответил исчерпывающе кратко: «приезжайте, там — жизнь!»