Когда пал железный занавес: правосудие переходного периода в России и в странах Центральной и Восточной Европы   Евгения Лёзина, политолог, научный сотрудник Центра исследований современной истории Ассоциации Лейбница, Потсдам; в 2015-2018 — ведущий научный сотрудник Центра Юрия Левады, автор книги “XX век: проработка прошлого” на конференции «Российские реалии»:   В отличие от России, в странах Восточной Европы сразу после падения коммунистических режимов сразу стали приниматься меры переходного правосудия, о которых подробно рассказывает книга «ХХ век: проработка прошлого». Были созданы комиссии по расследованию преступлений тоталитарных режимов, деятельности спецслужб. Были приняты и меры по недопущению к власти людей, задействованных в репрессиях и не признавшихся в сотрудничестве со спецслужбами. Законы о люстрации были приняты в большинстве стран региона. Создавались институты, которые оперировали открытием архивов и управляли люстрацией. Открытие архивов стало побочным эффектом, сопровождавшим люстрацию.   Аргументы сторонников юридической проработки прошлого включали в себя необходимость раскрытия правды о прошлом, дать возможности людям, прежде исключенным из политической жизни («Свободу моему досье!»). Были и нацеленные в будущее документы – не допустить реванш антидемократических сил, возврат к диктатуре, предотвратить угрозу восстановления старых номенклатурных сетей, защитить демократию, восстановить доверие в публичной сфере. Государства 40 лет страдали от нарушения прав и свобод и стремились не допустить подобных ограничений в будущем.   Люстрационные меры повлияли на последующее качество демократии. Они позволяли вернуть доверие, поставить вопрос об ответственности, создать условия для нового общественного договора.   В России, наоборот, были воспроизведены предыдущие институты и практики, демократизация не состоялась, структуры госбезопасности демонтированы не были и не понесли ответственности за свои действия. Меры переходного правосудия не были реализованы. КГБ остался опорой режима, пережив перестройку лучше, чем другие советские институты. Не было допущены инициативы по обсуждению советских репрессий, не было привлечения следователей НКВД к ответственности, не состоялось открытия архивов госбезопасности, пресекались инициативы по выявлению преступников и поиску мест массового захоронения жертв террора.   После 1991 Ельцин сразу пообещал, что преследования за профессию не будет. Полномочия спецслужбы были слегка сокращены, но костяк сохранился, а вскоре началось укрупнение ведомств. Не было первых свободных учредительных выборов. Ельцин, получив дополнительные полномочия для реформирования экономики, все больше искал опору в спецслужбах как инструменте своей власти. Пережив период растерянности, спецслужбы воспряли духом в 1995, престиж аппарата госбезопасности был восстановлен. С 1995 стал официально отмечаться «день чекиста». Это сопровождалось усилением роли государства. Параллельно ухудшалась ситуация с правами человека, уже в 1998 было создано управление конституционной безопасности для борьбы с «внутренней крамолой», угрозами безопасности в социально-политической сфере.   Логика существования спецслужб в России не менялась на протяжении всего постсоветского периода. Уже в 1995 ФСБ была сильно недовольна деятельностью фонда Сороса и других иностранных фондов. На рубеже 1990-2000-х усилился приток сотрудников спецслужб в «гражданские» органы власти.   В проработке прошлого были не заинтересованы и российские власти, и общество. На рубеже 1980-90-х годов общество приняло навязанные ему ограничения, согласившись с отказом от преследования виновных в советских репрессиях. Доминировало представление о нежелательности люстраций; общество так и не вышло за пределы предложенного ему Ельциным суррогата декоммунизации.   Опыт России и опыт Восточной Европы, где проработка прошлого проводилась, показывает: четкая оценка прошлого, меры переходного правосудия – это путь и к верховенству права, и к демократизации.