Николай Эппле, исследователь памяти, автор книги “Неудобное прошлое” на конференции «Российские реалии»:   Как россияне относятся к разговору о репрессиях в России? В региональных дискуссиях, в отличие от столиц, новое поколение пока не пришло в эту тему. Одно из писем: «в 1990-2000-е разрабатывались архивы, открывались памятные знаки. Сейчас – затишье, отмечаются лишь ежегодные памятные даты». Привычный для разговора о трудном прошлом язык перестает быть активным. Книги изданы, памятные знаки поставлены, но общество в регионах не особо этим интересуется. А государство такому разговору противодействует.   Есть запрос на позитивный, неполяризующий разговор о прошлом. Очень велик страх розни – того, что прошлое может раскалывать. Есть усталость от поляризующего дискурса. Ощущается присутствие 2 моделей – триумфалистской (продвигается государством – мы гордимся прошлого, проблем в нем нет, но огромная часть граждан лишена своей памяти) и «катастрофической» (осудить преступления, необходимость покаяния, разговор в категориях жертв и палачей, - напрягает: люди боятся розни). Есть запрос на признание разнообразия истории, возможности говорить о разных сюжетах в разных модусах, и акцент на необходимость правовой (а не морально-этической) оценки прошлого.   Есть запрос на факты, взвешенные комментарии, а не только оценки. Запрос на авторитетную инстанцию, которая работала бы не «асфальтоукладчиком», а модерировала бы дискуссию. Все это – запрос на новый язык разговора о прошлом. Язык разговора о памяти меняется, сейчас темп этих изменений растет. Уже изменились музеи, один из основных акторов в поле памяти. Музеи переходят от информирования к переживанию (включают пользователя к возможности переживания), от ориентации на разум к ориентации на чувства и тд. В музей приходят уже не для того, чтобы «прокачаться» в героическом прошлом, а чтобы почувствовать себя – на месте афроамериканца, еврея и тд. Это про идентификацию, а не идентичность. Стали возникать нарративные музеи.   Изменения в музеях – реакция на изменения в поле памяти. Коллективная память закончилась – в цифровом мире намного проще сохранять документы, память. Поэтому ценностью становится не сохранение, а проживание исторического события. Меняется и субъект памяти. Человек эпохи соцсетей живет частной жизнью, но она открытая. Противопоставление индивидуального и коллективного оказывается снят. Что такое сегодня память сообщества – это надо продумывать заново. В Германии есть опыт перевода в инстаграм-фильм дневника 14-летней девочки, жертвы Холокоста. У него 1.2 млн подписчиков – почти на порядок больше, чем у музея Анны Франк.   В смешанных обществах люди могут быть одновременно носителями разных памятей, разных нарративов: не только нарратива жертв. Память перестает быть связанной с идентичностью линейным образом (у каждой группы своя память). Поэтому это нормально, когда «памятей» и нарративов становится много. Даже в сообществах сталинистов память может быть очень разной. В такой ситуации «трансляция» исторического нарратива становится уже невозможной. Но возможен разговор о прошлом. Память работает не так, как это было раньше. Однако она остается этически окрашенной. Означает ли это, что память перестает быть нормативной?