“Мемориал” в роли субъекта и объекта истории   Ирина Щербакова, руководитель молодежных и образовательных программ международного правозащитного общества «Мемориал» на конференции «Российские реалии»:   Наступили времена, когда спокойная, отстраненная позиция дается с большим трудом. Нам, «Мемориалу» выражается огромная поддержка, иногда чувствуешь себя в роли ребенка, который говорит «я умру и послушаю, что вы на моих похоронах скажете». Идет поток писем: «вот вас закроют, а я вас не успею спросить»…   «Мемориал» возник в 1988 году, казалось бы, из мусора: какие-то записки, полуистлевшие справки, выступления, доклады, перестроечные инициативы… Слово играло тогда огромную роль. Сначала возникла идея поставить памятник жертвам репрессий. Возникающее мемориальское движение опиралось не на институты (церковь, профсоюзы), а на «читательскую инициативу». Никакой поддержки у нас не было. Это была незаконченная, отодвинутая борьба сталинистов с антисталинистами, продолжавшаяся и в цензурной, и в неподцензурной литературе.   Это был процесс гуманизации общества после сталинского террора. Прививка от массового пролития крови, попытка отказаться от террора. Люди, организовывавшие «Мемориал», пытались создать институт и структуру, поддержавший бы этот активизм. Жертвы хотели гуманитарной помощи, правозащитники хотели другого, историки – третьего. Это был крайне трудный процесс, в котором одни приходили, а другие «отваливались». Почему тогда не возник вопрос о люстрациях? Почему от нее отказались?   В частности, из конкретных тактических задач. Сахаров был убежден, что раскол затормозит демократические реформы. Правозащитники думали, что у нас нет аппарата и механизма для этого – сначала нужна реформа юстиции. А жертвы были советскими людьми, а вовсе не борцами с системой. Поэтому и процесс над КПСС ушел в песок – внимания на него тогда никто не обращал.   «Мемориал» был создан как горизонтальная структура, сеть. В таком качестве он существует и до сих пор, что вызывает у власти желание ликвидировать нас. Правозащитная повестка, борьба в правовом поле (реабилитация, открытие архивов) была все время в центре внимания. Из активизма ничего не выйдет – нужна структура, списки, архив, - так думал и Арсений Рогинский, и его коллеги. Условия для этого были очень трудными.   Уже в 1990-е годы, хотя ничего не запрещалось, и общественные организации возникали как грибы, все наши призывы к тому, чтобы государство помогло, оставались без ответа. «Нету денег, нет возможностей», - так нам отвечали. Это подготовило почву для того, что случилось потом. В 2000-х мы скатывались к роли Кассандры. Призывы к тому, чтобы закрывались архивы… В ответ: «Скучно. Вы вспомнили свои старые диссидентские дела… Это все старомодно и очень скучно». После этого нам стали говорить: «А чем мы хуже других? У всех были репрессии».   Но с этого момента в обществе стало нарастать сопротивление, под его влиянием стал меняться и «Мемориал». Очень широко пошел по стране школьный конкурс. Новое поколение стало модернизировать наш архив, делать сайты… На это последовал ответ. Одной из главных мишеней стал именно школьный конкурс. Стали запугивать учителей. Это все шло по нарастающей. А то, что мы переживаем сейчас, - шок, и рост ощущаемой нами поддержки, - хорошо сформулировала позавчера А.Ассман: «Какими бы слабыми ни были ваши усилия, вы создавали институт. Сейчас этот народный институт, общественная память, - ликвидируются». На смену идет попытка госдиктата в области исторической памяти, попытка полного насильственного огосударствления памяти.