Расширение территории и форма правления При отсутствии естественных пределов за исключением Северного Ледовитого и Тихого океанов, продолжает в "Мировом порядке" Киссинджер, Россия могла на протяжении нескольких столетий удовлетворять свою потребность в расширении, овладевая Центральной Азией, Кавказом, проникая на Балканы и в Восточную Европу, укрепляясь в Скандинавии и на побережье Балтики, выйдя к Тихому океану, китайским и японским границам, плюс, на какое-то время, в XVIII-XIX веках, пересекла океан и основала поселения на Аляске и в Калифорнии). Каждый год она прирастала территориями, превосходящими по площади многие европейские государства (в среднем по 100 тыс кв км в год с 1552 по 1917). Будучи в силе, Россия вела себя с властной уверенностью сверхдержавы и настаивала на официальном уважении ее доминирующего статуса. Ослабевая, она маскировала свою уязвимость мистическими "призываниями" внутренних запасов прочности. Вызывающие благоговение экспансионистские достижения России опирались на демографическую и экономическую базы, которые по западным меркам не были крепкими: многие регионы страны оставались малонаселенными и виделись не затронутыми современной культурой и технологией. Глобальный российский империализм сочетался с уязвимостью: победный марш через полмира больше породил потенциальных врагов, чем обеспечил безопасность. Царская империя расширялась, потому что легче было продолжать, чем остановиться. Когда в 1864 русские войска вступили на территорию современного Узбекистана, канцлер А.М.Горчаков писал: "Государство должно решиться на что-нибудь одно: или отказаться от этой непрерывной работы и обречь свои границы на постоянные неурядицы, делающие невозможным здесь благосостояние, безопасность и просвещение, или же все более и более продвигаться в глубь диких стран, где расстояния с каждым сделанным шагом увеличивают затруднения и тягости, которым оно подвергается... Все неизбежно увлекались на путь движения вперед..., где величайшая трудность состоит в умении остановиться". В этом контексте возникла и получила развитие особая российская концепция политической легитимности. Пока Европа оттачивала идеологии индивидуализма и свободы, в России торжествовала незамутненная вера в единоличное, божественно санкционированное самодержавное правление, способное преодолеть любые расколы... Европейские гости царской России обнаруживали себя в стране сюрреалистических крайностей - они наблюдали скрытый под внешним лоском современной западной монархии деспотизм по образцу монгол-татар: "европейская дисциплина поддерживает азиатскую тиранию", писал де Кюстин. Российские реформы, продолжает Киссинджер о Петре I, осуществлялись по воле безжалостных диктаторов... Тем не менее Петра, как и его преемников подданные и потомки благодарили и почитали... Екатерина Великая, ... при которой ... было завоевано Крымское ханство и соседствующая с ним Запорожская сечь... оправдывала российское самодержавие как единственную систему правления, способную обеспечить целостность гигантского государства: "Пространное государство предполагает самодержавную власть в той особе, которая оным правит. Надлежит, чтобы скорость в решении дел, из дальних стран присылаемых, награждала медление, отдаленностию мест причиняемое. Всякое другое правление не только было бы России вредно, но и вконец разорительно". Форма правления, на Западе трактуемая как волюнтаристский абсолютизм, в России воспринималась как предпосылка функционирования государства. Николай Карамзин видит в монаршьей суровости признак того, что царь исполняет свое предназначение: "В России государь есть живой закон: добрых милует, злых казнит, и любовь первых приобретается страхом последних. Не боятся государя - не боятся и закона! В монархе российском соединяются все власти: наше правление есть отеческое, патриархальное. Отец семейства судит и наказывает без протокола, - так и монарх в иных случаях должен необходимо действовать по единой совести".