Привычное состояние войны Вот тут можно будет сегодня с 20 по Москве подключиться к нашей беседе с философом Михаилом Немцевым (или в зуме после регистрации). Несколько цитат из текста Михаила "Состояние войны" (2015), который дал название этому разговору: Россия вошла в состояние войны тихо и незаметно. Оказавшись в нем, Россия, по-видимому, нашла его вполне уютным, комфортным. Не к нему ли она шла давным-давно, еще с тех пор, как на ее территории был объявлен классовый мир? Цель этой войны туманна, но разве это имеет значение? Вообще, трудно понять, что имеет значение. Кто именно заметил начало новой кампании? Кто и какие эмоции испытал? Вслед за медиасредой одна война замещает другую и в сознании обычного типического представителя общества состоянии войны. Да и легко ли заметить в такой большой стране, что она находится в состоянии войны? Если только в Вашей семье или у соседей, коллег не происходит событие, которое уже так часто стали называть армейским эвфемизмом «Груз-200». Состояние войны означает, что необходимость ведения и развития военной операции становится важнейшим приоритетом внутренней и внешней политики; общественные процессы рассматриваются как аспекты военной мобилизации и несущественное для нее — прекращается; ключевыми публичными фигурами становятся те, кто может обеспечить мобилизацию общественных ресурсов. Оформляется универсальный вектор, ориентирующий общественные дискуссии, так что любую из них быстро можно свести к «на пользу» или «во вред» продолжающейся военной кампании. Когда противник переносит военные действия со своей территории на территорию России, это воспринимается как ожидаемое и неизбежное условие войны. «Фактор войны» присутствует в общественной жизни во все большей степени, так что сама эта жизнь упрощается. «Война все спишет», — говорится далеко не только по отношению к мародерам и садистам. Упрощается информационный обмен, меняется восприятие времени, так что уже и непонятно, как можно было жить без постоянного присутствия войны и связанных с ней ограничений. Жизнь переустраивается, чтобы предоставить максимальные возможности условным «нашим» убивать. К вхождению в это состояние мы, живущие здесь, действительно готовились. Пробуждается какая-то давняя привычка экономии «обычной жизни» ради всеобщей мобилизации; экономии способности суждения, чтобы не вызвать подозрений того, кто (предположительно) будет отслеживать наши суждения в поиске вражеских; экономия свободы перемещения. Телевидение и другие медиа уже давно перешли к расширенному воспроизводству пропаганды милитаризма. Состояние войны узнается как обычное состояние. Почему-то одна из самых редких тем в современной социальной философии — тема мира, мирной жизни, примирения и т.п. Этого не сказать о «войне». Достаточно посмотреть на т.н. геополитику, что в ее мистическом, что в более рационалистическом вариантах, — кроме войн и подготовки к ним она ничего не видит. Когда-то император Российской империи был инициатором движения за мир; советская идеология опиралась на мирное сосуществование и «борьбу за мир» как на важнейшую идеологическую фигуру; именно это потеряно. Официальное миролюбие, сколь угодно выморочное и плакатное, — эта часть «советского наследия» была совершенно утрачена при переходе в постсоветское состояние. Когда-то министерство обороны называлось попросту военным министерством, и теперь мы возвращаемся в ментальные состояния, синхронные времени до Первой мировой войны. Убийство становится привычным обстоятельством жизни, и существенно ли, что в обстоятельствах экспедиционной войны оно полностью «где-то там», в виртуальных пространствах. К этому можно привыкнуть. Собственно, в легкости и незаметности привыкания к состоянию войны состоит фундаментальная этическая проблема для всех — в удобстве привыкнуть жить так, чтобы обстоятельства жизни направлялись мобилизацией, то есть необходимостью поддержания процесса убийства людей «где-то там».