Читая Андрея Левкина (7): Западная Россия, Питер, Рига, Москва и чудеса НЛО, 2000, важный текст (ниже - фрагменты из него) - об идее (обольщении), что в России все может быть по-другому. После 1985 об этом можно было думать: "А вдруг по-нашему выйдет? Хотя и неизвестно как именно по-нашему, но вот все станет именно так, как нам будет в кайф, не зря же мы так долго мучились. Москва, за исключением некоторых лакун — университета, скажем, да и то не всех факультетов, — никоим образом не выглядела пострадавшей от большевиков. Даже казалось, что такой она и возникла — столицей в 1918 году, а вся ее предыдущая жизнь с ней не соотносилась. Как если бы ее история была погребена самой верхней, ныне действующей Троей. Не в 1918 году, а только в пятидесятые, уже после того, как власть в середине войны сделала поворот к национал-патриотизму, а приезжие назначенцы уже не отстреливались, а размножались и их детям надо было уже куда-то вписываться: вот, к старым москвичам в родню. То есть — за недавностью лет такая связь Москве еще отнюдь не надоела. Подмятая же совком бывшая столица отлично обеспечивала смысл существования гражданам, которых от совка воротило. Потом стало ясно, что именно Петербург и был отдельным западным выродком на территории СССР — судя по дальнейшему развитию демократических процессов. [...] Петербург был местом, где пьют кофе, то есть у каждого там были какие-то свои городские места. А из Латвии, глядя в сторону СПб, обнаруживалась некая европейская Россия. Из Риги Петербург представлялся единственно возможной Россией, в то время как Москва и все, что далее на восток, юг и север от нее, — реликтовым, рудиментарным образованием, которое только СССР и могло называться. Разумеется, тут же и море — непредставимость жизни без моря давала лишнюю связь отношениям с СПб. Империи, конечно, не было никакой. Хотя бы по очевидному отсутствию ощущения причастности к оной, — напротив, никто же не хотел быть к этому причастен. Это не о том, что такое нежелание аннулирует идею империи, наоборот, — империя возможна только в том случае, если вопрос о причастности к ней не возникает. То есть не имеют смысла построения, связанные с этим термином. В Риге было трудно понять степень незнания Россией Европы. Европа и в самом деле была недалеко. Разные восточноевропейские переживания были не чужие — не требовали внешней, какой-то специальной рефлексии по отношению к ним, были естественными, понятными. В этот момент лицам, живущим в Латвии, самым сладким вариантом из всех, которые могли ждать впереди, представлялся вариант России Петербуржской. Другие варианты были просто непредставимы, непонятно чем отличались бы от Советского Союза. Почему же наши не пришли к власти? Наши — ну, эти вот западные русские. Разумеется, потому, что их было мало, к тому же европейские обольщения вовсе не обольстили бы Москву и дальнейшие территории на восток". В начале 1990-х как Питер были восприняты, увы, Митьки. Это сообщало "о возможностях рецепторов соотечественников в данное историческое время. Откуда следовало и то, какое именно время наступает". Западно-русским опытом был Петербург, столично-маргинальная среда, "город-аутист — редкое достижение культуры. Когда в России установится сильная вертикаль власти и станет скучно, тогда этот вид эстетического отношения к действительности окажется единственно культурным. Москва же сохранит за собой наивность деревенщины: время изменилось, ах, как много открытий чудных несет нам оно! Как ей отреагировать на перемены, когда реального эмоционального опыта личного существования практически нет? И они правильно поведутся на цацках для простаков. А у культурной России нет другого варианта, кроме этой самой западной России [Питера]. Западнороссийская ориентация остается ориентацией на чудо. Но это чудо является единственно возможным, поскольку для других чудес — а чудом в наших обстоятельствах будет обретение любых пристойных культурного пространства и смысла — площадка подготовлена еще хуже.