Читая Андрея Левкина (5): опыт жизни с другим, мультяшная журналистика и метафизический ужас Сначала еще о духе времени: "Существуют какие-то коды. Есть какая-то субстанция, распыляющая коды. Есть много пустого места, в него впрыскивается код — и вот вам квартира в окраинном жилмассиве с мусоропроводом на лестнице, и вы там живете". В статье "Цензура inside" (НЗ, 2006) Левкин пишет о процессе становления цензуры, когда понятная всем рамка (что можно и что нельзя) еще не сложилась. Как раз в тот момент она создавалась ("Норматива, противопоставление которому может стать основой личной позиции, нет, а тогда становится стремно: вот пишешь что-то, а вдруг это полная ахинея?") Проговаривая, что журналисты тогда чувствовали цензуру как ограничение на отстаивание ценностей, присущих своему социальному слою, Левкин выходит на важное обобщение: "В нынешней России нет опыта жизни в обществе, где есть разные среды, часть из которых не имеет к тебе отношения. Тут всегда жизнь без «других», они социально отсутствуют, нет нейтрального отношения к «другим» — скорее, при любом удобном случае вернется принятое в СССР деление на «своих» и «врагов». В моноидеологическом СССР все было просто, все ненормативные лакуны порождали диссидентов и прочих неформалов с понятным отношением к ним. В нынешних обстоятельствах лакуны с отдельными целеполаганиями, разумеется, существуют. Ценности в каждой из них в известной мере свои, причем нет и нормативного представления о типичном гражданине РФ, хотя по умолчанию такой норматив как бы существует. Но в действительности его нет, как следствие — несуществующими с точки зрения общей интерпретации будут и эти лакуны. Сохраняется все та же схема: основная масса граждан — «свои», кроме них существуют только «чужие» и «свои», но — «недоделанные». Например, «лица кавказской национальности» или представители других, относительно отдельных — в сравнении с усредненным типажом российского человека — групп. Как советские интеллигенты: в очках, в шляпе и так далее. Как бы свои, но не совсем, с изъяном. Такая структура не допускает существования сословий с присущими им целеполаганиями, нравами и тому подобным. Даже богатые не рассматриваются в качестве возникающего сословия, но трактуются лишь в рамках уровня потребления. Едва начнут формироваться достаточно большие группы населения, эти группы неизбежно будут перемещаться в сторону «чужих». А кому охота записываться в чужие? Отсутствие практики детализации и обеспечивает тотальное цензурирование любых групповых мнений". Постфактум поразительно, насколько мы тогда были в плену цензуры - не касаясь тем, где, как отмечает Левкин, неподцензурность = констатация фиктивности самой темы (типа притеснений русских в странах Балтии) и принимая журналистику мнений за настоящую журналистику (личные мнения - единственная территория, остававшаяся тогда свободной от внутренней цензуры). Журналистика мнений работала в формате затянувшегося детства - как будто все происходит понарошку, ответственности нет, можно придуриваться и иронизировать как бы от лица мультяшного героя. Левкин даже предположил, что "склонность к подобному обустройству своей профессиональной территории является способом компенсировать некий метафизический ужас". Полную победу цензуры Левкин фиксирует через 10 лет, в 2015, в колонке для Полит.ру: "Результат уже достигнут, власть присутствует чуть ли не в каждом медийном действии, как если бы на каждой картинке, которую рисуют в данном государстве, непременно присутствовал бы, например, зайчик. Вокруг таких зайчиков можно выстраивать композицию, делать их разнообразными, даже красить в разные цвета, но - никуда не денешься – свобода самовыражения ограничена обязательностью зайчега".