Декоммунизация и деколонизация в России и постсоциалистических странах В последнем номере НЛО есть еще очень интересная статья Ильи Калинина и Клавдии Смолы "Империя постколониальных ситуаций: логики (холодной) войны". Одна исследовательская традиция видит СССР как совмещавший в себе формальные черты федерации и суть унитарного государства, пишут Калинин и Смола. Эта подмена была имитационной и манипулятивной. Финал советской истории, казалось бы, дает возможность построить безупречную логическую цепочку: СССР рухнул под давлением национальных движений, со всеми современными империями произошло то же, - следовательно, — СССР был империей. Коммунистическое тем самым отождествляется с имперским: они одинаково подавляли национальные движения, а после падения коммунизма эти движения вышли на поверхность. Другая традиция подчеркивает, что социалистический проект был многонациональным, он производил, кодифицировал и институционализировал различия (от уровня национально-территориального размежевания до графы о национальности в советском паспорте) и инвестировал огромные средства в нациестроительство, конструируя национальные культурные традиции (кодификация языка, музеи, театры и тд). Так применима ли к СССР имперская дескриптивная рамка? - задаются вопросом Калинин и Смола. Может быть, распад СССР - не результат подавления национальных идентичностей, а завершение процесса их производства? Война России с Украиной ставит вопрос об имперской природе СССР еще острее. Это эффект советской национальной политики, или же корни нынешних событий уходят в longue durée Российской империи? Производство новых национальных/этнокультурных/локальных идентичностей после распада СССР было вынуждено работать на двух связанных друг с другом уровнях: утверждать позитивные ценности, ассоциируемые с исконной национальной традицией, и отрицать недавнее советское прошлое. Поэтому декоммунизация осуществлялась под знаком деколонизации, отмечают Калинин и Смола: через ролевую схему, внутри которой в СССР действовали жертва и агрессор. Это позволяло "рационализировать социалистическое/советское прошлое как время действия враждебных сил, экстериоризировать травму, опознав ее как нанесение ущерба внешним агрессором". Автовиктимизация снимает необходимость более глубокой и болезненной переработки собственного прошлого, а нынешняя политика России в отношении Украины эту виктимную сценографию оправдывает. В результате советское намертво связывается с колониальным. К вопросу о том, как настоящее меняет прошлое: действия РФ, выступающей наследницей СССР, закрепляют представление о его имперской природе. В результате советское наследие не преодолевается, а вытесняется. Демонтаж советских символов за пределами России и их "русификация" в России запускает вторичную валоризацию этих символов как элементов национального наследия. Так, "поражение коммунистического проекта в холодной войне начинает переживаться в духе постимперского ресентимента, символическая политика постсоветских соседей - оцениваться как угроза собственной национальной безопасности", пишут Калинин и Смола. Если в большинстве постсоциалистических стран и постсоветских республик постсоциалистический и постколониальный векторы совпадали, то в России они оказались противоположными. "Причины этого очевидны: последовательное воспроизведение постколониальной логики угрожало суверенной целостности нового Российского государства, которое после распада СССР продолжало оставаться многонациональной политической конструкцией, в значительной степени организованной по этнотерриториальному принципу. Отсутствие какой-либо скрепляющей идеологической программы или универсальной идеи — кроме идеи общего рынка — делало постсоветскую российскую федеративную конструкцию еще более шаткой". Так постколониальный мемориальный подъем в самой России стал опознаваться как угроза территориальной целостности и в конечном счете отождествился с террористической угрозой, констатируют Калинин и Смола.