Постсоциалистические постколонии (2) продолжение про очень важную статью Кевина Платта в последнем номере НЛО Аберрация в связи с битвами за власть и историю, показывает Платт, возникла в постсоциалистических постколониальных странах Восточной Европы во многом из-за того, что после падения социализма для концептуализации процессов трансформации использовалась парадигма политического, экономического и культурного «перехода» от социалистического «второго мира» к капиталистическому «первого мира». Несовместимые с этим реалии и исторические процессы деколонизирующегося «третьего мира» имплицитно предполагалось перепрыгнуть или обойти. И в кулуарах власти, и в академических кругах бывшие социалистические государства воспринимались как принципиально отличающиеся от бывших колоний по исторической траектории и нынешнему состоянию. "Движение в сторону глобализации и стирания национальных различий в рамках либерального западного порядка казалось столь же неотвратимым, как морские приливы", отмечает Платт. После холодной войны господствовало нежелание описывать бывшие социалистические общества в терминах, которые применялись к бывшим колониям капиталистических империй. Но если в некоторых местах национализм, казалось, сходил на нет, то крах социалистического блока вдохнул в него новую жизнь: национализм лег в основу государственных образований внутри и снаружи подвижных новых границ Европы. Были ли транснациональные проекты государственного социализма, спрашивает Платт, конкурирующим, более справедливым вариантом глобализации или альтернативной формой империи? Что остается от освободительных импульсов деколонизации и какое место они могут занять в системе прошлых и актуальных идеологических различий? Являлись ли социалистическая и капиталистическая версии глобализации конкурирующими разновидностями неоимпериализма? Нет такой глобальной объяснительной парадигмы, которая могла бы раз и навсегда примирить истории империи и истории идеологии. Матрицы постсоциализма и постколониализма распространяются на весь мир. Но в каждой точке они пересекаются и преломляются друг в друге по-разному. Этот тупик наиболее остро заявляет о себе в трещинах, которые проходят по Восточной Европе. Рассогласованность историй империи и историй идеологии раскалывает нашу память и восприятия настоящего. Каждый из этих нарративов внутренне противоречив. Важный вывод Платта: помимо невозможности осмысленного диалога между противостоящими друг другу онтологиями, следствием такого положения дел стал фактический вакуум на месте идеологической борьбы, которая, несмотря на все усилия по разворачиванию «нормальной политики», основанной на состязании интересов и идеологических позиций, постоянно рискует сползти в политику этнического и национального противостояния, как в Латвии, или подменить внутреннюю политику апелляцией к внешнему геополитическому антагонизму, как в России. В обоих случаях политика лишается идеологического смысла, который подменяется конфликтом из-за денег, ресурсов и голой власти, разворачивающимся внутри государства и на внешнеполитической арене. Вот та реальная форма, которую принял для нас «конец истории» — не приостановка исторических способов производства смысла, а скорее исчезновение идеологически связных дискуссий о прошлом и настоящем. Таков, заключает Платт, чудовищный итог постидеологической эпохи, наступление которой встречали с таким энтузиазмом тридцать лет назад. В 1989—1991 годах волна так называемой демократии свободного рынка хлынула поверх прочерченных холодной войной границ в Восточной Европе и, казалось, формировала единый, гомогенный мир — «плоскую землю», населенную разделяющими одни и те же ценности обществами. С тех пор стал очевиден крах былых надежд на единый человеческий мир, основанный на разделяемом понимании истории, базовых политических принципах и представлениях об общественном благе. Вместо этого мы оказались в матрице все более милитаризованных границ между противостоящими онтологиями и видениями истории.