Идея справедливости от перестройки до националистического социализма Еще одна интересная статья из свежего номера НЛО - Николая Плотникова о дискурсах справедливости в постсоветской России. До перестройки это понятие не входило в идеологический словарь советского режима. Важную функцию в идеологическом самоописании режима "справедливость" приобретает только в 1986-87 гг., с переориентацией дискурса на европейскую модель "социализма с человеческим лицом". Тогда одним из основных драйверов публичной дискуссии стала критика привилегий партийной номенклатуры, отмечает Плотников, а публикация документов по истории репрессий понималась как "восстановление исторической справедливости". Распад СССР привел к резкому изменению дискурса справедливости. Частота его употребления резко снижается, оно маркируется как "советское". Архитекторы реформ полагают, что либеральная демократия исключает социальную справедливость и не видят, что советская система государственного крепостничества не имела с ней ничего общего. Дальше, на мой взгляд, Плотников уделяет слишком серьезное внимание уделяет политико-лингвистическому конструктивизму В.Найшуля и концепту "правды". "Букварь" Найшуля читается сейчас примерно как отрывки из писаний Дугина: "Верноподанные служат надеждой и опорой престола и отечества. Благонадежные хранят тишину и покой околотка и земли. Законопослушные защищают закон и порядок царства и государства. Царь и русские люди созывают собор. Царь и русская земля назначают суд. Царь и русский народ призывают стражу. Так утверждается суд и правда". В путинском дискурсе сильной власти не было места для "справедливости", отмечает Плотников. Всякое недовольство маргинализировалось и нейтрализовывалось. Лишь в середине 2000-х власть была вынуждена инструментально и временно интегрировать тему справедливости в свой дискурс из-за недовольства монетизацией льгот. Наряду с социальным в то время стал набирать силу русский националистический протест. "Русские марши" артикулировали лозунг национальной революции, которая сместила бы "либеральный порядок" и устранила "разделение русского народа государственными границами". В 2010-е справедливость используется для критики западного и обоснования "русского мира" ("понятие справедливости у русских в крови", "это часть национального самосознания"). В последнее десятилетие, пишет Плотников, семантика "справедливости" поляризуется. На одном полюсе - требование честных выборов и суда, противодействие коррупции. Другой полюс сочетает национализм, неосоветский социализм и полицейское государство. Это полюс национального социализма, он сплавляет семантику справедливости как национальной исключительности с идеологией социального попечения полицейского государства. Плотников характеризует несколько направлений в разработке этих идей - от российских поклонников Карла Шмита и евразийства до правых теоретиков вроде Сулакшина и Колерова. Российская программа национального социализма требует "изоляции от западной цивилизации как способа сохранения русской самобытности, разоблачения предательства элит, направивших Россию по ложному прозападному пути развития, создания «диктатуры снизу», опирающейся на поддержку народных масс, производящей чистку элит от прозападных либералов и воплощающей исконный русский идеал социальной справедливости — самодержавной власти, распределяющей социальные блага согласно существующей иерархии". Разработка концептуальных моделей диктатуры шла параллельно с превращением России в диктатуру. С 2014 власть присоединилась к консервативной революции, оправдывая аннексию Крыма восстановлением справедливости, утверждением русского "особого пути". Круг замкнулся, отмечает Плотников: перестройка началась с провозглашения справедливости универсальной ценностью поверх национальных и классовых ограничений, а сейчас военная агрессия оправдывается "правдой и справедливостью".